Седой Кавказ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В предрассветных сумерках Докуев торопился вверх по руслу к окраине села, к еще чернеющему в ночи лесу, где располагался сельсовет. На востоке, на фоне фиолетово-дымчатого горизонта четко обозначились плавные вершины лесистых кавказских гор. А с противоположной стороны, как померкшая к старости красавица, уныло застыла на месте бледная, бескровная луна. Казалось, что она, стыдясь, пытается подглядеть под крыши домов жителей Ники-Хита и хочет узнать, что им снилось и о чем мечталось в эту щедрую лунным светом, тихую, цветущую ночь. Испугавшись жаркого, щедрого солнца, разлетелись в никуда заманчиво-обманчивые звездочки. Мир застыл в тишине и в покое. Даже вдохновленные страстью соловьи и озабоченные тем же лягушки умолкли. Было то время суток, когда ночь еще не прошла, а день еще не наступил. В воздухе ощущалась какая-то необыкновенная весенняя восторженность. Природа, за долгую зиму накопив, как в бутонах, силу любви, аромат запахов и блистательность красок, бурно жаждала рассвета, расцвета, оплодотворения.

Вся эта восторженность природы не соответствовала внутреннему состоянию Докуева. Ему было противно все, озноб прошибал его маленькое тело, и вообще, после вчерашней пьянки внутри все болело. Особенно тревожилась душа в лихорадочном беспокойстве и хаосе. Его мучила жажда в прямом и переносном смысле, он не мог простить Самбиеву вчерашний позор. Тем более не хотел прощать самому себе. Он еще не знал, что будет делать и как действовать, но он твердо знал одно: у него обозначилась четкая траектория жизни, есть ориентиры, и никто, тем более какой-то уголовник, антисоветский элемент, не должен и не может сбить его с намеченного пути. Да, в жизни было всякое. Да, есть моменты, вспоминая которые, он даже ночью краснеет и ложится ничком, пытаясь скрыть под подушкой повинную голову… Но ведь была безысходность, выхода не было и выбора не было, припирала судьба мерзкая к лютой стенке. А за спиной смотрели в рот дети, родственники, старики. На кого бы он их бросил? Все бы сдохли с голоду. Не он один такой… Да и жена, сука продажная, только о животе думает. И что она костлявая такая? Все жрет, жрет, и как в прорву.

Мысли о дрянной жене рассердили и даже взбодрили Докуева. «Ведь в моих руках все рычаги Советской власти в селе. Что я мучаюсь?» – все более вдохновляясь на преодолении очередной жизненной мерзости, подумал Домба.

У самого сельсовета он замедлил шаг, осторожно, буквально на цыпочках, обогнул здание, хоронясь, выглянул из-за угла. Светало. Самбиев лежал на дощатом полу веранды, запрокинув под голову руку. Докуев тихо подошел вплотную. Денсухар сопел открытым беззубым ртом. Лицо страдальчески сморщенное, старое, бледно-земляное, с впалыми иссиня-фиолетовыми глазницами; острый большой нос и редкие, грязные, в жиру волосы. Из-под расстегнутого кителя задралась на впалом животе грубая рубаха, обнажив уже не смуглую, а серую кожу и грязное старое белье. Рядом стояли кирзовые, протертые с внутренней стороны сапоги, один из них, правый, совсем обносился. На них сохли побуревшие портянки. Домба бросил невольный взгляд на разномерные ноги и чуть не поперхнулся: ни на одном пальце не было ногтей, даже крайних пальцев не было, а со ступней вверх до самых щиколоток расползлась ядовито-алая, растертая в кровь колония грибка.

«И эта несчастная тварь мне угрожает?» – пронеслось в мыслях Докуева, ему даже чуточку жалко стало Самбиева. Он быстро сообразил, как будет действовать. Тихо удалился, первым делом побежал домой.

– Жена! Вставай, карга старая, – закричал он с порога, поднимая вновь заснувшую супругу, – быстро сними все белье гостя и прокипяти его.

Сказав это, он побежал со двора. Алпату выскочила за ним и из дверей крикнула:

– Ты что это?… – на полуслове она замолкла, заметив полуоборот его злого вспотевшего лица.

Она уже давно изучила мужа. «Что-то он проворачивает, – подумала она, – явно денежное… Вот черт, за его последние проделки я могла бы его на пальто раскрутить, так нет, что-то неладное заварилось… Ну ничего, я припрячу это до удобного момента»…

– Пошла вон, – сорвала она накопившуюся злость на ласкающуюся у крыльца огромную собаку и с силой хлопнула дверью.

А Домба по единственной улице просыпающегося села бежал на другой конец. Он боялся, что его кто-нибудь увидит.

– Иван Прокопыч, Иван Прокопыч, – стучал он легонько в чуть приоткрытое оконце.

– Докуев – это Вы? – послышался хриплый спросонья бас.

– Да, выйди на минутку, – на плохом русском языке тонко прогнусавил председатель сельсовета и засеменил к входной двери.

– Да что это такое? – возмущался в доме бас. – До утра у Вас во дворе танцы, теперь с утра вновь Вы спать не даете!

На пороге появился немолодой, с густой проседью в волосах, здоровенный вечный старшина, участник войны, теперь до пенсии участковый села Ники-Хита – орденоносец Забайдачный.

– В чем дело, Домба Межидович? – застегивая пуговицы сорочки, спросил участковый.

Докуев сумбурно стал объяснять, часто вставляя в эмоциональную речь чеченские слова.

– Постой, постой, ничего не понял, – сморщился в недоумении Забайдачный.

– Ты бери пистолет, а по пути я тебе еще раз объясню, – скороговоркой затарахтел Докуев.

– Ну, раз надо оружие, то дело серьезное, – озабоченно мотнул головой участковый, и двинулся к своему трехколесному мотоциклу – единственной технике в селе.

– Нет, только без шума, – взмолился Докуев, – пойдем пешком.

После возвращения чеченцев и ингушей из Сибири и Казахстана участковый в селе был тем же, что и военный комендант в депортации. И хотя формально власть в селе принадлежала председателю сельсовета, фактически «казнить и миловать» мог только участковый. Правда, Забайдачный властолюбием не страдал, любил выпить и предаться истоме. Воспользовавшись этими чертами характера участкового, Докуев со временем, благодаря мелким подачкам в виде спиртного и табака и верткости своего нутра, сумел полностью подчинить себе инертного милиционера. Добродушный от природы сибирский богатырь, в тоске по матери и таежным просторам, с натугой коротал вынужденную службу на благодатном Кавказе. Национальных проблем он не понимал, считал правильным то, что написано в газетах, и по возможности добросовестно и четко выполнял свои служебные обязанности. То, что объяснял по пути Докуев, старшина не уразумел, но понял одно – в селе, на доверенной ему Коммунистической партией и правительством территории, появился злостный нарушитель.

Грузной походкой Забайдачный поднялся на веранду сельсовета, направил оружие на еще спящего пришельца и крикнул:

– Встать!

Самбиев открыл глаза, резво вскочил, и в следующее мгновение по приказу участкового стоял лицом к стене, широко раздвинув конечности. Сельский блюститель до острой боли вонзил ствол меж ребер задержанного, умело стал шарить свободной рукой по телу Самбиева.

– Оружие есть? Документы?

Когда участковый читал справку об освобождении, из-за угла появился Докуев с удивленно-озабоченным видом. Самбиев наметанным глазом, искоса, исподлобья наблюдал всю эту сцену, и если бы не бесхитростность участкового, он наверное поверил бы игре своего друга детства. Денсухар понял: Домба переиграл его, власть есть власть, а вчерашний кульбит был напрасен, если не вреден. Однако деваться Самбиеву было некуда, единственно, он боялся, как бы милиционер не обнаружил финку, брошенную перед сном в сапог.

В это время Докуев, открывая контору, стал защищать Самбиева и доказывать, что он примерный гражданин, полностью осознавший свою вину за срок отсидки, чем ввел наивного участкового в большое замешательство и недоумение.

Реабилитированный главой местной Советской власти, босоногий Денсухар взял бережно свои сапоги с просохшими портянками и, склонив голову, застыл в смиренной позе раскаявшегося вероотступника.