— Это, по-твоему, умно? — спросил Эррил, приблизившись вплотную к ней и положа руку на рукоять меча.
Вместо ответа та свирепо взглянула на него. Как только ворота распахнулись, она шагнула навстречу коленопреклоненному дварфу.
— Пожалуйста, Веннар, встань, — проговорила она, назвав предводителя по имени, — я пришла просить у вас помощи.
Дварф медленно поднялся с колен. Его глаза были потуплены.
— Ты вправе просить. Мы в полном твоем распоряжении.
С этого момента все дварфы обратились к беседе. Проснулись даже дремавшие.
Елена склонила голову в знак признательности Веннару за его слова.
— Спасибо. Мне нужны вы все.
Веннар кивнул и опустил глаза в ожидании.
— Я думаю, вы знаете Толчука.
Дварф снова кивнул.
— Огр.
— Он готовится к опасному путешествию.
Веннар неуверенно посмотрел наверх, смущенно скосив взгляд.
— В Гульготу, — закончила она мысль.
Глаза дварфа расширились. За его спиной поднялся ропот всех собравшихся.
— Он не должен туда ходить, — пробормотал предводитель. — Земля там отравлена Тем, у кого нет имени. Невинные найдут там только смерть.
— Он должен идти. По завету духа своего отца и с целью войны с Гульготой.
Веннар медленно повернулся спиной.
— Ничего хорошего не найдет он на тех берегах.
Елена взглянула на Эррила. Житель равнин вел себя так, будто другого ответа и не ожидал.
— Что ты хочешь от нас? — спросил Веннар, сосредоточив взгляд на тлеющем огне топки рядом с собой.
— Я хотела бы, чтобы вы сопровождали Толчука. Это ваши земли. Вы хорошо знаете их и можете помочь.
Плечи Веннара задрожали при этих словах.
— Мы клялись тебе в верности, но то, о чем ты просишь, невозможно.
— Почему?
— Сотни зим прошли с тех пор, как нога дварфа ступала на земли Гульготы. Наша родина умерла для нас. Мы знаем ее не лучше, чем огр.
— Но вы должны были видеть старые карты, знать что-то о…
Веннар повернулся к Елене спиной, двигаясь мягче, чем она могла от него ожидать. Эррил вынул из ножен меч в мгновение ока, но предводитель дварфов не собирался нападать.
— Наша родина умерла для нас! — завопил Веннар. Из уголков его глаз потекли слезы. На его старом лице, будто вырезанное в камне, отразилось страдание. — Это запрещено.