Лили приходила в себя. Она несколько раз моргнула, увлажняя пересохшие глазные яблоки.
— Получилось?
— Да, Лили. — Рука Дойла разглаживала последний лист бумаги. — Получилось. Но…
— Что? — Лили вцепилась в его запястье. — Что, доктор Дойл? Где Джин?
— Когда вы последний раз получали письмо от Малькольма?
— Три дня назад. Они стояли под Ипром. Что?
Она в упор посмотрела на него. В расширенных глазах отражалось пламя свечи.
— Малькольм? Нет!
— Увы, моя дорогая. Если только…
— Если?
— Если вашим посланиям можно верить.
Она покачала белокурой развившейся прической.
— Не моим, доктор. Их посланиям. О да, им можно верить. Малькольм, боже мой, Малькольм…
Она провела рукой по глазам и неверной походкой направилась в ту сторону, куда ушла Джин.
— Они были помолвлены. Лили и Малькольм, — грустно заметил Дойл. — Но я не понял. Сомма… передай Артуру… что? Если бы я мог…
Из дверей доносились сдавленные рыдания.
— Джин плачет, — тихо сказал Мемпес.
— Да, но ведь… Мертвые живут. То есть он говорил с нами!
— Вы уверены, сэр? Это было так… невнятно.
— Проклятье! — Дойл сердито стукнул могучим кулаком по столу. — Послания приходят, но такие запутанные. Словно тысячи их толпятся у двери, пытаясь пробиться к родным и близким! Если бы я мог получить окончательное, достоверное подтверждение!
В соседней комнате на диване, обнявшись, рыдали женщины.
— Мне бы не помешала выпивка, — сказал Мортимер.
28 июля 1916, Уиндлшем, Англия
— Теперь я понимаю, — Дойл механически скреб серебряной ложечкой по дну чашки, размешивая сахарин, — Сомма… Вот о чем он пытался мне сказать.
Он оттолкнул чашку, и суррогатный кофе запятнал белейшее полотно скатерти.
— Полмиллиона погибших, и это только начало. Никто не отступит. Ни мы, ни они. Рыбаки на побережье уверяют, что все время слышат грохот канонады там, за проливом.
— Иллюзия, — жалобно сказала Джин, — они просто напрягают слух, слушают, слушают…
— И рано или поздно начинают слышать. Даже они. Неужто мы останемся в стороне сейчас, когда столько голосов окликает нас оттуда, с той стороны мрака? Позови секретаря, дорогая. Я напишу Лили. И скажи горничной, пусть приготовит ей комнату.
— Нет! — Джин вскочила, отбросив стул. — Нет, Артур…
— Но дорогая, — мягко сказал Дойл, — это же элементарный эгоизм. Женские страхи. У каждого убитого остались родные и близкие. Ты представляешь, как для них важно знать…