Мне хотелось смотреть в ее темные глаза хоть до конца этой жизни.
— Что тут можно сказать? Вы были правы: мое участие в операции могло испортить все.
— Джоконда… — (она слегка вздрогнула, потому что я впервые позволил себе такую фамильярность) — По мне, так если бы все, исключительно все люди в мире были такими, как вы, у человечества появился бы шанс на индульгенцию до нискончания века.
— Но люди все не такие, — холодно ответила Джо. — Я думала… я думала, что в ответственный момент смогу. Но вы, оказывается, знаете меня лучше меня самой…
— Знаете, я дам вам успокоительного, вы придете в себя и решите, что делать дальше? Может быть, стоит рассказать об этом Чезу?
Я кивнул в сторону сурово набыченного Ломброни, который так и сверлил нас взглядом, полным угрозы.
— Ну что вы… — устало усмехнулась она. — Подчиненным нельзя говорить такое, иначе…
— Мне кажется, Чез не просто подчиненный.
— Что?!
— Простите, я неловко выразился. Я хотел сказать, что он преданнее обычного подчиненного и привязан к вам по-человечески, как друг. При таких отношениях он не выдаст вас и не станет уважать меньше…
Джоконда вяло махнула рукой. Я знал, что она загонит эту неудачу в какой-нибудь темный уголок подсознания и никому не даст понять, что пережила она только что. Будет прежней — высокомерной и неприступной профессионалкой-псиоником. А в душе… Но кого сейчас беспокоит чья-то душа? Война — это такая страшная дрянь, когда ни души, ни тела не имеют совершенно никакой ценности по сравнению со сверх-идеями нескольких полоумных.
Внезапно у всех находящихся в зале — у врачей, спецагентов, военных — заверещали сигналы ретрансляторов. Это было так неожиданно, резко и странно, что даже сотрудники ВО, привыкшие ко всему, замерли от удивления.
Я увидел, как Фанни одной из первых включает связь.
— …жение сдаться! — раскатисто прозвучало в огромном помещении; голос был мужским, очень неприятным, как ножом по железу. — Довожу до сведения: все жизненные центры вашей планеты перешли под наше управление. Сопротивление бесполезно. Аэропорты и космопорты блокированы. Любая попытка вырваться приведет к кровопролитию. На орбиту Земли не поднимется ни единый летательный аппарат! Переговоры о помиловании будут уместны только в случае добровольной сдачи!
Один и тот же голос из множества динамиков вопил оглушающе.
— Слушай, урод, а там у вас специально с такими дебильными голосами отбирают? — съязвила Фаина, которую, казалось, совершенно не проняла угроза.
И, несмотря на то, что связь была, как выяснилось, односторонней — говорящий ее не услышал и продолжал читать ультиматум — слова Паллады возымели ободряющее воздействие. Все оборвали сеанс, точно по команде. Кто-то попытался соединиться со своим командованием, часть военных отправилась на точки, чтобы, случись что, держать оборону, и даже во мне вдруг очнулся от долгого сна Кристиан Харрис с его многолетним опытом участия во всевозможных вооруженных конфликтах.
— Нет связи, — услышал я фразу Джоконды.
Фанни кивнула ей, отбрасывая в сторону бесполезный ретранслятор:
— Всё, Джо, принимай командование. Голову нам снесли, это точно.
— У нас есть один выход: глухая оборона и попытки пробиться на связь с внешним миром.
Чезаре проворчал, что это вряд ли, отсекли грамотно и полностью.
— Убираться отсюда надо, — добавил Марчелло. — Порко, вон, без орешков страдает…
— Ваттене, стронцо! Старе суль каццо!
Если помнить о сходстве итальянского и латыни, перевести сказанное Маларедой в адрес коллеги я, пожалуй, не осмелюсь.
— Болваны! — буркнул на них Чезаре. — Тупые головы! Кретино!
Будто не слыша их препирательств, Джоконда продолжала:
— Поднимать в воздух самолеты нельзя. Пищеблок обеспечит всех нас едой дня два. Елизавета!
— Да?
Моя начальница тут же возникла перед «эльфийкой».