— Она настоятельно просит видеть тебя, — продолжала жена.
— Едва ли кто может быть мне полезен, — отвечал Митрофан Александрович, — а впрочем, пусть войдет, старая ведьма — давнишняя знакомая этого мошенника, — заметил он, отпирая дверь.
— Так я пришлю ее...
— Хорошо.
Спустя несколько минут в кабинет вошла почти восьмидесятилетняя сгорбленная старуха в черном коленкоровом платье и такой же повязке, еле двигая ногами и опираясь на палку. Все лицо ее было изборождено глубокими морщинами; впалые красные слезящиеся глаза были страшны; исхудалые кисти дрожащих рук, с напрягшимися и выдавшимися синими жилами, — были отвратительны. В старухе нельзя было узнать не только прежней молодой красивой барской кормилицы, но даже и Демьяновны, проживавшей у Масоедова в Петербурге.
— Ну, что скажешь, старая? — спросил ее Масоедов.
— Ох! Нет уж, барин, позвольте мне, — отвечала Демьяновна, шамкая, — сначала присесть. Сил моих нет... Уморилась...
— Садись.
— Как же, батюшка, ваши дела? — спросила сама Демьяновна, усевшись в первое кресло и забыв отвечать на вопрос барина.
— Плохо, старуха. Ясное дело, что злодей похож на Пархоменка, познакомился с ним, порасспросил все подробно и, вероятно, убил, чтобы отнять у него документы. Но как доказать это — ума не приложу, а тут за него вступаются, дураки...
— Слышала, батюшка, слышала...
— В том же, что это действительно наш Ксенофонт, — продолжал Масоедов, — я нисколько не сомневаюсь.
— Он, он, Митрофан Александрович, — подтвердила старуха, — я это верно знаю.
— Верно знаешь... — с величайшим изумлением вскрикнул Масоедов. — Почему же?
— О-о! Крепко я виновата, барин. Христа ради, простите... Пустите старые кости на покаяние...
— Ну!
— Давно бы мне следовало все рассказать вам. Да боялась гнева вашей милости.
— Ну, — нетерпеливо понукал старуху Масоедов.
— И теперь не знаю, как и быть мне...
— Да говори же, сделай милость...
— Утаила я тогда от вас в Петербурге.
— Что именно?
— Окаянный Ксенофонт, сколько я ни грозила Христине, ведь совсем... тьфу! В любви с нею состоял.
— Что ж из этого? — зарычал Митрофан Александрович.
— Сейчас, батюшка... И упросил он меня, — продолжала Демьяновна, — когда Христина сошла от нас на квартиру, перед тем как ему бежать, когда вы изволили уехать в Гатчино, чтобы я передала ей письмо.
— А! И ты передала?
— Виновата, барин, — заплакала старуха, — отдала. Жалость взяла... Вижу, плачет... Говорит — в последний раз... Подумала: все равно не сегодня завтра его сошлют в село. Ну, и попутал грех — отдала.
— Отчего же ты об этом важном случае не рассказала мне тогда же, как он убежал и я принимал все меры к его розыску?
— Испугалась. Боялась, чтобы вы не погубили Христину.
— Что же это за письмо? — спросил самого себя и старуху Масоедов, в волнении расхаживая по кабинету. — Цело ли оно?