— Добрую весть ты принес, каракалпак, однако все равно я буду жарить рыбу, а ты — очаг топить! Дрова твои где?
Аманлык стоял, запыхавшись, мокрый, точно из проруби вылез, и, утирая потное лицо, не знал, куда теперь идти: на свое место, к очагу, или назад, к лесу.
А хозяин тем временем одумался, понял, что хватил лишку, обидел безответного каракалпака, а ведь ихнее время теперь пришло! И он, открыв двери, обернулся:
— Что инах ваш к власти пришел — наше счастье, каракалпак. Молодец ты, настоящий джигит! Пусть сегодня на твое место к очагу жена встанет, а ты поди в Хиву, прогуляйся. Может, новости какие от своих услышишь, нам расскажешь. Иди повеселись!
Матьякуб-шарбакши, как обычно, оказался у ворот своего постоялого двора.
— Проходи, Аманлык, проходи! Далеко, что ли, живешь, показываешься редко, как сизоворонок! Оба тут же обменялись новостями, все равно — Мухаммед Амин-инах у власти.
— Сейчас в Хиве только и шумят о каракалпаках, — добавил Матьякуб. — Ваш Есенгельды-бий получил от нового хана высокое звание мехрема. — И с гордостью рассказал, что именно в его дворе закатил по этому поводу каракалпакский бий пир, а на пире том пол-Хивы побывало. И, рассказывая, как все происходило, шар-бакши все время приговаривал:-А Есенгельды-мех-рем, оказывается, щедрый! Хан имел беседу и с твоим земляком, юношей Айдосом, — из всех молодых каракалпакских мулл его одного отличил. Айдосом вся Хива восхищается!..
Эта весть привела Аманлыка в восторг.
— Скажите, Матьякуб-ага, а повидаться с Айдосом можно?
— Кстати сказать, он сам спрашивал меня, не приезжал ли в Хиву кто-нибудь из каракалпаков? И вот что ты будешь делать, забыл о тебе сказать! Если еще раз придет — обязательно скажу. Ты где живешь? Когда еще приедешь меня проведать? — Взглянув на солнце, сказал, что сейчас как раз молодые муллы с обеда в медресе пойдут, и указал, на какой улице можно их встретить.
Выйдя из затененного высокими домами переулка на светлую улицу, Аманлык увидел высокого, богато одетого юношу в легком халате, ичигах с кожаными калошами, в красивой, искусно намотанной чалме, напоминающей белую луковицу со снятой кожурой. У юноши было чистое приятное лицо с нежным румянцем, пристально глядящими глазами и крупным, упрямым ртом. За пазухой у него засунуты книги. Он шел солнечной стороной, слегка склонив голову набок. Аманлыку показалось, что он видел этого юношу где-то, но никак не мог вспомнить, где и когда. Не решаясь крикнуть: «Эй, братец, погоди!» — Аманлык издали шел за ним, размышляя о том, чей это сын: какого-нибудь мехрема, визиря, а может быть, и самого хана? Но походка его и то, как скромно он держался, напоминала каракалпакских мальчиков из хороших семей.
Юноша шел потупившись, словно обдумывая что-то важное, наверное, суры Корана! — почтительно подумал Аманлык. Улица, прохожие, высокие купола и минареты его, видимо, не интересовали. А что, если его остановить? Спросить: «Не знаете ли вы Айдоса?» А если он сам и есть Айдос? И Аманлык не ошибся. За его спиной послышались веселые голоса, его обогнала гурьба нарядных мальчиков, спешивших вслед за высоким юношей.
— О чем задумался, Айдос? — крикнул один, его догоняя.
— Айдос! — воскликнул Аманлык с такой радостью, будто после долгой разлуки встретил родного сына.
Мальчики остановились и вежливо поздоровались. Слезы поступили к глазам Аманлыка, и он немо глядел на Айдоса, не в силах вымолвить слово.
— Вы, Кабул, идите вперед, не задерживайтесь, а то как бы учитель не обиделся! — сказал Айдос и обернулся к Аманлыку.
Они познакомились.
— Слышал о вас. Вы давно из Бухары? — спросил юноша.
И Аманлык коротко рассказал, как ездил в Бухару, как узнал, что Алмагуль в Хиве, а, приехав сюда, услыхал, что она умерла. Рассказал, и чем сейчас занимается.
Чистый лоб Айдоса слегка нахмурился, — мальчик жалел Аманлыка.
— Да, — по-взрослому веско молвил он. — От судьбы не уйдешь. Жаль, что человек родится, живет, стремится все увидеть, узнать, и вдруг — смерть…
— Я вас не задерживаю, милый? — забеспокоился Аманлык.
— Нет, нет, они там скажут. Сегодня занятий нет. Ребята пошли к мулле на его участке землю рыхлить под посев.
— Скажите еще только одно: каков новый хан, справедливый ли?
— Хан очень хороший. Есенгельды-бию нашему он звание мехрема пожаловал. В честь этого пир был на всю Хиву!
— Слыхал я, милый, слыхал. Пусть это будет добрым началом милостивой заботы хана о каракалпаках.
— А вот ваше ремесло мне кажется неважным, — по-детски живо выпалил Айдос. — Жарить рыбу женское занятие, не дело для мужчины. Ну, если бы вы хоть на маслобойке работали, было бы еще ничего… — И столь же внезапно застеснялся: не обидел ли взрослого человека. — Кстати, сегодня к Матьякубу-шарбак-ши должен прийти один наш каракалпак Бектемир-ага. Он у мастера-плотника в учениках. А товарищ его Бекмурат-ага был учеником у мастера по юртам, так вот он на войне с йомудами погиб. — И, не замечая, как поразило Аманлыка это известие, продолжал:- Вот вам бы на его место поступить, как было бы хорошо! Идемте вместе к Матьякубу-шарбакши, с Бектемиром повстречаетесь, он вам, где мастер по юртам живет, покажет.
— Не опаздывайте из-за меня, милый. Я Бектемира знаю. А вы торопитесь к учителю, еще обидится на вас.
Ничего мне не будет. — Айдос уже знал себе цену.
Как только вошли они на постоялый двор, появился откуда-то и Бектемир. Издали завидев Аманлыка, он пошел, открывая в улыбке крупные, как долото, зубы и широко распахнув руки. Два здоровенных джигита, в старых халатах и черных шапках, слились в объятии. Айдос смотрел на них с радостной детской улыбкой, покусывая большой палец.