— Умные слова, умные, — зашумели черные шапки. Тогда Гаип-хан ударил в ладони. Джигиты, присматривавшие за огнем, боязливо пригнули головы.
— Народ, народ… — рыкнул хан и огляделся, наслаждаясь тем, как его слушают. — Я сам задам три вопроса, три вопроса… После меня головы родов зададут по одному вопросу. Наш духовный отец Мурат-шейх может задать два вопроса. Больше никто… Если джигит ответит на все вопросы и тем заслужит уважение, почет собравшихся, будет тому в награду звание: умнейший! И будет тот бием, при мне — первым слугой, храбрым гонцом нашей воли. А кто не ответит — прогоню в шею… Да будет вам известно, был такой обычай во времена оны — испытывать джигитов при всем народе, перед лицом хана и господа. Ныне я воскрешаю этот обычай! Я воскрешаю. Но уж… не зевай, ушами не хлопай, держись у меня… — Гаип-хан крепко стегнул себя плетью по голенищу сапог. — Первый мой вопрос: кого на белом свете больше, ханов или простолюдинов?
Словно быстрая рябь прокатилась по черным шапкам, как от порыва ветра, и — шепот, подобный глухому звону водяного ключа. Затем все замерло.
Рыскул-бий приподнялся на своем месте в знак почтения.
— Хан мой, что же медлить? Если кто-либо не начнет, другие не осмелятся. Пусть ответит сын кунград-ского бия Байкошкара Есенгельды. Позвольте ему начать.
Хан кивнул, и Рыскул-бий окликнул:
— Есенгельды, сын Байкошкар-бия, встань! Худощавый парень с красивым холеным лицом
вскочил с места, точно сильно брошенная бабка, встал, поправляя на себе новенький серый чекмень.
— Слушаю покорно, бий-отец.
— Отвечай на вопросы хана нашего, сын мой. Есенгельды подбоченился с изяществом и надменностью семейного любимца, родового наследника.
— На шестьдесят тысяч семей у нас один-единственный хан! Один на шестьдесят тысяч… На весах небесных хан один перевешивает шестьдесят тысяч.
Рыскул-бий быстро повернулся к Гаип-хану: каково? Хан ничего не сказал, бровью не повел, плечом не пожал, но, видимо, остался доволен ответом.
Тут-то и объявился в самом заднем ряду удалец в одних драных штанах, выпучив со страха телячьи глаза, — Аманлык.
Шейх-отец… простите на смелом слове… Если мне позволят, я отвечу… не так отвечу!
Этого никто не ожидал. Бии задохлись от возмущения и только переглядывались, хрипя. А тем временем из толпы полетели робкие голоса:
— Позвольте, хан наш, позвольте… Пусть его попробует…
— Ладно, быть по сему. Послушаем. Смеха ради, — решил хан.
Теперь задохся Аманлык, стал заикаться.
— По-моему, ханов сколько хочешь, а простолюдинов поискать, — выпалил он скороговоркой и не уселся, плюхнулся наземь, будто подкошенный.
Получилось и в самом деле смешно.
— Хау, ошибся, бедняга, — шептали в толпе.
А у хана лицо налилось кровью так, что скулы его засияли, готовые лопнуть.
Борода, похожая на сорочий хвост, встала торчком, как короткий меч.
— И этакое голье распускает языки при хане! — сказал один бий.
— Этакое голье не пускать на глаза хану! — сказал другой бий.
Встал Маман. Рыскул-бий тотчас склонился к Гаип-хану, громко шепча:
— Вот он… сынок своего отца…
Гаип-хан удивился, быть может, тому, как сдержан, скромен, нетороплив этот юнец, как небогато одет; любопытно было, что же, однако, в нем от отца?
Маман вышел вперед, поклонился хану, потом шейху.
— Шейх-отец, теперь моя очередь, если хан наш вытерпит и мое глупое слово.