– А еще нет доверия тем, кто вместо того, чтобы приколоться, предпочитает выискивать грамматические ошибки!
– Хорошо сказано! – последовал ответ Жестянки. – Однако в грядущем веке и то и другое не станет взаимоисключающим!
Некоторые из поклонников Суперкубка остались на обед. Алкоголь, видимо, вызвал у них волчий аппетит, или же они расхрабрились по какой-то другой причине. Возникало такое ощущение, что один только Спайк Коэн служит живым свидетельством тому, насколько небезопасен может быть «И+И». Со своего поста за кассовым аппаратом Спайк не сводил глаз с улицы, словно та была туфлей из крокодиловой кожи и в любой момент могла превратиться в того, из кого была сделана. Когда за углом на Первой авеню барахлил мотор какого-нибудь грузовика, из груди Спайка вырывался похожий на электрический разряд звук.
Опасения Спайка оказались напрасны. За исключением того, что закончился запас гороха, вечер был крайне скуден на катастрофы. Следующий же вообще являл собой полную банальность. Что касается вечера третьего дня, то он был лишен даже тени каких-либо расстройств, как какой-нибудь гейдельбергский симпозиум на тему хронического запора. По правде говоря, вся зима прошла мирно и безмятежно и чем-то напоминала питона, неторопливо переваривающего подсевшего на валиум наркомана. Многие враги ресторана и его политические противники либо переключили свое внимание на цели, расположенные поближе к Ближнему Востоку, либо решили, что упрямые Коэн и Хади просто не стоят того, чтобы на них тратить время. Так это или нет, но первое представление «Исаака и Исмаила» в роли самого знаменитого нью-йоркского ресторана, увы, завершилось.
Вот и Эллен Черри Чарльз, подобно ресторану, в котором работала, прожила довольно бесцветную, лишенную каких-либо событий зиму. Лишь единственный раз стрелочка ее личного сейсмографа отклонилась от своего исходного положения – это Бумер в одном из своих редких писем сообщил ей, что если она когда-нибудь забежит в галерею Ультимы Соммервель, то может получить там банковский чек.
Похоже, что Бумера выперли из кибуца коленом под зад. Вроде как за то, что он – по его собственному признанию – высказал «неверное предположение» (Эллен Черри даже ухмыльнулась, представив себе, какую глупость он мог сморозить). Однако он и его скульптор (в письмах по-прежнему не содержалось никаких указаний на половую принадлежность этого скульптора – наверняка это была скульпторша) «совместно проживают» в Западном Иерусалиме, где принимают участие в проекте, несомненно, монументального масштаба.
«Это настоящая скульптура, – писал Бумер, – даже ты признала бы это».
Вскоре после Рождества Эллен Черри написала ему и напрямую спросила, какими делами для Бадди Винклера он там занимается. В начале февраля от Бумера пришел ответ:
Я скорее суп из тараканов съем, чем пойду к Ультиме, подумала Эллен Черри, однако выселение пялилось ей в лицо, совсем как извращенец – на вход в метро. Так что на следующий день она собралась с духом и, увязая в снегу, пришла на Пятьдесят седьмую улицу. Здесь, на Пятьдесят седьмой, художественных галерей было столько же, сколько на Сорок девятой – суши-баров, однако Эллен Черри постаралась не обращать на них внимания. Она со Дня Благодарения в глаза не видела никаких живописных полотен – за исключением разве что картин, прислоненных к стенам ее квартирки, которые, словно в знак презрения к Дэвиду Хокни,[vi] были повернуты к миру своей пустой обратной стороной. Не пошла она и к Перевертышу Норману, что стало мучительно ясно предметам, что прятались в подвале под собором Святого Патрика. Обратил ли внимание Норман, что сегодня так и не увидел ее, – об этом оставалось только гадать.
Эллен Черри думала, что Ультима заставит ее подождать – галерейные дилеры обычно так и поступали, – чтобы иметь в глазах посетителя вид занятой, как у врачей, и важный, как у адвокатов. Однако когда ее пригласили войти, снег на красных виниловых сапожках Эллен Черри еще даже не успел полностью стаять. Когда она следом за продавщицей вошла в кабинет Ультимы, первое, что она сделала, это прикрыла ладонью глаза, защищая их от литографий работы Леона Голуба. Ими здесь были увешаны все стены. Художественная изжога. Однако Эллен Черри быстро забыла о коварстве искусства, столкнувшись с реальной опасностью. Эта исходила от собак. Точнее, трех собак – надушенных, в бантах и без всяких поводков чертовых псин, которые выскочили невесть откуда прямо на середину комнаты. Собаки звонко лаяли, угрожающе подскакивали к Эллен Черри, так и норовили тяпнуть, скалили зубы, обнажая жуткие клыки. Вскоре в облаке шелка и шика появилась и их хозяйка, которая тут же увела двух четвероногих друзей человека. Третий же друг или скорее недруг продолжал хватать Эллен Черри за каблуки. Эллен Черри поймала себя на том, что думает об Иезавели и защищает каждую часть своего тела за исключением головы, ног и рук.
– Бэби Баттс! – позвала Ультима строгим, но одновременно любящим тоном. – Ну что за проказница!
– Не проказница, а сущая проказа, – еле слышно поправила ее Эллен Черри.
Она была готова поклясться, что заметила в уголках собачьей пасти зловещие пузырьки слюны.
Ультима опустилась на корточки. Груз ее непропорционально тяжелого бюста заставил ее качнуться немного вперед, однако владелица галереи сумела-таки сохранить равновесие и выпрямилась, чем спасла сапожки Эллен Черри на сей раз от собственный зубов.
– Пошли, Бэби Баттс, пойдем со мной, моя крошка, – нежно просюсюкала она, и злобное четвероногое тотчас прыгнуло к ней в объятия. – Ну-ка поцелуй свою мамочку!
Господи Иисусе, подумала Эллен Черри. Неужели Бумер целовал эти губы? После того, как их облизывал собачий язык?
Хотя Эллен Черри довольно-таки сильно замерзла от долгой прогулки, она поочередно отказалась от кофе, чая и шерри. Она была совершенно искренна в своем отказе, тем более что ей хотелось поскорее получить деньги и уйти отсюда. Ультима словно прочитала ее мысли. Все так же прижимая к себе слюнявое существо по кличке Бэби Баттс, хозяйка галереи вытащила из металлической шкатулки чек и протянула его своей гостье. Та проворно схватила заветный клочок бумаги, исхитрившись – несмотря на непосредственную близость к острым зубам хозяйкиной любимицы – не утратить ни единой унции плоти. А вот прежний цвет лица она все же утратила.
– Вас что-то не устраивает?
– Ну, если не считать, что Бэби Баттс обслюнявила чек, признаюсь, я ожидала несколько иную сумму.
– Больше семи тысяч?
– Вся экспозиция распродана. Должно быть что-то около ста тысяч.
– Даже больше ста. Но я сделала кое-какие вычеты.
– Ваши комиссионные.
– Верно, комиссионные нашей галереи. Еще налоги – федеральный и налог нашего штата. Кроме того, у мистера Петуэя имеются кое-какие нужды. Насколько я понимаю, в Палестине эта самая сталь очень дорогая. Он сейчас работает над…
– Большой скульптурой. Знаю.
Неужели она думает, что Бумер мне не пишет?
Тут женщины обменялись такими долгими и такими энергичными взглядами, что малышка Бэби Баттс даже испуганно заскулила. Она, похоже, с удивлением для себя обнаружила – и была сильно уязвлена этим открытием, – что не она одна обладает монополией на власть в этой комнате. В конце концов Ультима одарила Эллен Черри улыбкой и протянула ей второй чек.
– Поздравляю! – выдавила она.
– Что это? – Эллен Черри нарочито медленно взяла в руки второй чек, давая зловредной собаченции возможность вмешаться в ситуацию. На чеке значилась сумма в тысячу восемьсот долларов.
– Продано две ваши работы, – пояснила Ультима. – Как вы прекрасно понимаете, в настоящее время возобновился интерес коллекционеров к пейзажной живописи. Я хочу сказать, что подобных произведений так мало осталось за дверями. Коллекционеры, конечно же, предпочитают картины в духе классического натурализма, однако поток первоклассных шедевров постепенно иссякает. Во всяком случае, я показала ваши работы одной парочке из Рочестера, которую, похоже, совершенно не смутили ваши, так сказать, излишества. Так что примите, дорогая, мои поздравления с вашим дебютом в Нью-Йорке. С первой вас продажей! Может быть, вы как-нибудь принесете кое-что еще из ваших работ?
[[vi] Английский художник и фотограф]