Стук-стук-стук. Кто-то настойчиво стучал, словно поршни у сатанинского мотоцикла. Эллен Черри никак не могла понять, откуда доносится этот стук – снаружи или изнутри. То ли кто-то действительно царапался в дверь, или это похмелье у нее в голове пыталось повесить картину на гвоздь внутри ее черепной коробки. Картину под названием «Избиение младенцев», написанную на черном бархате бабуином, страдающим водянкой мозга.
Она присела в постели и открыла глаза. Причем последнее она сделала с великой осторожностью, чтобы, не дай Бог, они не разбились. У Эллен Черри было такое впечатление, будто они играют в свои зрительные игры без ее ведома. Комната была совершенно не в фокусе, вся какая-то размытая. Эллен Черри даже боялась вздохнуть лишний раз, пока не убедилась, что находится не под водой. Правда, с открытыми глазами ей почему-то было слышнее. Кстати, такое бывает у многих. Стук-стук-стук. Нет, это все-таки в дверь.
– Кто там? – крикнула она и моментально поморщилась.
– Я!
– Кто?
– Я! Открывай! Я ведь как-никак тоже здесь жил. Охо-хо!
Ну почему сейчас, о Боже! Почему именно сейчас? Она не видела этого идиота вот уже больше месяца, и вдруг – здрассьте вам! – он тут как тут, и притом в такой момент, когда она раздета, с похмелья и уж точно выглядит один к одному, как то самое «Избиение младенцев», написанное на черном бархате бабуином, страдающим водянкой мозга. То, что он ни разу не видел ее такой, опухшей с похмелья и всклокоченной, еще ничего не значит. Тогда была одна жизнь, а сейчас совсем другая. Эллен Черри вскочила с постели.
– Дай мне пять минут, – крикнула она, отлично зная, что на самом деле, чтобы привести себя в порядок, ей потребуется нечто большее, нежели просто содрать с языка обои.
Кстати, можно и не причесываться – какой смысл и какая разница? – зато можно сэкономить время. Ровно через восемь минут в зеркале отразилась ее персона, лишь на самую малость не дотянувшая до вершин своего потенциала. Разумеется, ванну принять она не успела, но если побрызгаться туалетной водой «Желание джунглей», то и так сойдет. И Эллен Черри побрызгалась и пошла открывать дверь.
– Привет, малышка.
– Бумер? Какими ветрами?
На нем была выцветшая гавайская рубашка из старых запасов и, если Эллен Черри, конечно, не ошибалась, те же самые рабочие ботинки со стальными мысами, в которых он явился на их бракосочетание. А вот кожаные штаны были явно новыми и дорогими. Берет на его голове был ал, как отрыжка комара, и удачно скрывал обширные залысины, которые – будь они чуть побольше – так и напрашивались, чтобы на них нанесли из баллончика граффити. Берет, правда, был далеко не нов. Бумер пристрастился к этому головному убору, как только узнал, что он художник.
Эллен Черри нашла для него в холодильнике бутылку пива «Пабст», «Голубую ленту», которую он сам там когда-то оставил. В доме не нашлось даже ломтика холодной пиццы, но Бумер отнесся к этому спокойно, потому что утром уже успел проглотить целых три.
– Я тут оказался в вашем районе…
– Понятно. Кстати, как твои дела?
– Лучше некуда.
– Отлично.
– Держу нос по ветру…
– Чудно.
– Ухо востро…
– Ого!
– Рот на замке…
– Ну ты даешь!
– Не сплю, не зеваю.
– Так-так…
– Везде поспеваю.
– Ах вот как это теперь называется!
– Прекрати:
– Ладно, не буду. Как там поживает старушка Ультима?
– Эллен Черри. Я последнее время ее почти не вижу. То есть вижу, но реже, чем раньше. Зато она хотела бы видеть тебя. Я сказал ей, что ты снова занялась живописью.