Вскоре после покупки особняка я повстречал Марину Викторовну, и она оказала мне великую честь, согласившись выйти за меня замуж. Мы поженились, нанесли визиты соседям, и они нам подтвердили, что действительно: многие слышали эту сказку, но не могут что-либо дополнить. И я решил найти сам тайные рукописи Александра Сергеевича.
— Желаю вам успеха! — воскликнула я. — Вы увлекающийся человек, Сергей Васильевич. Скажите, а чем еще вы интересуетесь?
— Не могу я ни одной новинки пропустить, — ответил мне Сергей Васильевич. — Как книжка новая появится и в газетах пропечатают, что она достойная, — тут же беру, на расходы не смотрю. Электричество скоро в дом проведу. Все последние технические новинки собираю. Гелиограф у меня есть, телескоп, усовершенствованную фотографическую камеру заказал. Если захотите посмотреть — милости прошу в библиотеку, там для аппаратов специальная полка выделена. А туалетные комнаты мои видели? Это вам не ночные вазы под кроватью прятать!
— Сережа, как можно! — осадила его жена. — Мы же за столом, а ты себе такие слова позволяешь произносить!
— Твоя правда, дорогая, — поцеловал он Марину в щеку. — Язык заплетается, выпил, наверное, больше положенного, не удержался. «Херес» — вино вкусное, но коварное, как ветреная дама. С ног так и валит.
Иловайский взял со стола салфетку и промокнул лоб, испещренный бисеринками пота.
— Господа, пройдемте, я покажу вам театр! — Марина встала из-за стола и сделала приглашающий жест.
Все с шумом поднялись и, переговариваясь, направились вслед за хозяйкой дома по длинной анфиладе комнат. Потом гости прошли по внутреннему коридору, соединявшему особняк и флигель, — в нем и располагался домашний театр Иловайских.
Театр представлял собой большой помещение, состоящее из одной комнаты, с торчащими наружу балками. Четыре колонны, по две с каждой стороны от сцены, подпирали потолок. Между ними был натянут занавес зеленого бархата, спускающийся полукруглыми складками на сцену. По переднему краю рампы уже горели огни в сетчатых ауэровских горелках, и наши длинные тени метались по стенам.
Старый лакей, прислуживающий нам за обедом, зажигал свечи в настенных подсвечниках. В зале стало светлее, но театр не стал от этого уютнее — еще чувствовалась необжитость, слишком новым все выглядело вокруг. На мой взгляд, в хорошем театре должны быть немного потертые кресла и слегка обтрепавшийся по краю занавес. На подсвечниках — следы соскобленного воска, а в воздухе — сладковатый запах театрального клея для декораций и жирного грима. Так пахло из сундука моей горничной Веры, бывшей инженю в маленьких провинциальных театриках. В детстве я заслушивалась ее рассказами, которые для меня были милее сказок о Бове-королевиче.
Чета Вороновых уселась в кресла в первом ряду, за ними устроились спирит с певицей. Дочка Иловайского и ее верная дуэнья Елена Глебовна отошли в глубь зала, а моя подруга встала напротив сцены и махнула рукой.
Неожиданно раздался звук скрипки — Пурикордов стоял около сцены и настраивал колки.
— Господа, господа, — захлопала в ладоши Марина, — начинаем представление. Сцена первая: дуэль Ленского и Онегина.
На сцену вышли трое: Мамонов, Карпухин и Иловайский, держащий в руках прямоугольный футляр. В дрожащем пламени огней рампы лицо хозяина дома выглядело бледно-зеленым. Скрипка зазвучала пронзительно и надрывно.
— В последний раз я прошу господ Ленского и Онегина помириться и отказаться от дуэли, — выговаривая каждую букву произнес Иловайский.
Карпухин-Онегин, в сюртуке по моде двадцатых голов, посмотрел умоляюще на Мамонова, играющего Ленского, но тот лишь отрывисто качнул головой. Два молодых человека прекрасно оттеняли друг друга: шатен Онегин с точеным профилем и светлый блондин Ленский с локонами, не доходящими до плеч. Марина идеально выбрала типажи героев — Мамонов с Карпухиным выглядели изумительно на сцене, да и держались прилично — наверное, мадам-антрепренер их сурово муштровала.
Секундант медленно открыл крышку, и молодые люди взяли по дуэльному пистолету.
— К барьеру! — скомандовал Иловайский дрогнувшим голосом.
В тот момент, когда Пурикордов взял высокую ноту и звенящий звук замер где-то под сводами, грянул оглушительный выстрел. Из пистолета Карпухина повалил дым. Мамонов схватился за сердце и стал картинно оседать на пол. Иловайский, стоявший рядом с ним, упал тоже. Короткая сцена дуэли была завершена.
Раздались одинокие аплодисменты — хлопал Гиперборейский. Но поняв, что его не поддерживают, смолк.
— Сергей! — в голосе Марины, предвкушавшей восторженную похвалу зрителей, послышалось раздражение. — Для чего эта отсебятина? Ты испортил нам всю мизансцену! Вставай!
Иловайский не отвечал. Мамонов, которому надоело лежать в неудобной позе, решил подняться, для чего оперся руками о сцену и тут же дико закричал:
— Кровь! — и снова рухнул на пол.
С пистолетом в руке к нему бросился Карпухин, но Мамонов отпрянул от него, закрывшись окровавленной рукой:
— Не подходи! Убийца! Твой пистолет был заряжен по настоящему! Ты целился в меня! Ты хотел меня убить! Я знаю! Знаю! Помогите же кто-нибудь! Он меня убьет!
Все бросились на крик Мамонова, на маленькой сцене стало тесно, я отошла в сторону, чтобы не обжечься об огни рампы. Марина наклонилась над мужем, тормошила его и причитала:
— Сережа, да что с тобой, вставай! Вставай же! Господи, да что же это?!
Ее оттеснила девушка, дочь Иловайского. Ольга принялась развязывать отцу галстук, расстегивать пуговицы, непрерывно повторяя: «Папа, очнись, пожалуйста… Не пугай нас! Что с тобой, папочка?!»
Иловайский был мертв — он не дышал, хотя на губах появилась странная голубоватая пена. Кровь уже не лилась из раны на лбу, а на дощатой сцене образовалась изрядная лужа, начавшая запекаться по краям. Мамонов сидел на полу рядом с ним и истерически подвывал, его плечи тряслись, свой пистолет он выронил, и тот валялся на полу, залитом кровью. Дама в чепце мелко крестилась, а Гиперборейский сидел в своем кресле и не двигался.
— Я не хотел, — растерянно произнес Карпухин. — Я не убивал дядюшку. Ничего не понимаю! Он сам мне вручил этот пистолет!