Необыкновенный рейс «Юга»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Будь эти слова сказаны за час, за день до встречи с «Томском», они не имели бы того смысла и значения, какое приобрели сейчас. Раньше их пропустили бы мимо ушей, но сейчас в их смысле чувствовалась и какая-то угроза, и предостережение… Каждый после этих кратких слов тревожно почувствовал и понял, что война — это не что-то безличное и отвлеченное, как думали многие раньше, а нечто, нераздельно связанное с каждым человеком на земле, знает он об этой войне или не знает.

Неприятно близкой и непосредственно нам угрожающей сделал эту войну, конечно, «Эмден». «Эмден»! Как, однако, странно все произошло.

Не более полугода тому назад мы стояли рядом друг с другом, разделенные лишь узким молом в Циндао, и никто тогда ни с нашей стороны, ни со стороны команды «Эмдена» не знал, не думал и не предполагал, конечно, что мы, так мирно и по-соседски стоявшие друг возле друга, можем стать вдруг друг другу врагами.

Наша команда мирно и свободно, как у себя в России, заходила с матросами «Эмдена» в рестораны и пивнушки Циндао, и никому — ни со стороны матросов с «Эмдена», ни с нашей стороны — не приходило в голову коситься друг на друга. Наоборот. Когда нас человек пять зашло в одну из пивнушек, к нам, бросив за своим столиком товарищей, подошел один из матросов «Эмдена». Весело поздоровавшись с нами на ломаном русском языке, матрос вступил в разговор. Из смешанного русского, немецкого и английского мы узнали от матроса, что он до военной службы плавал на судах торгового флота, часто бывал в Одессе и прочих портах. Из его разговора видно было, что он очень хорошего мнения о России, русских городах и людях, населяющих Россию. Видно было, что ему очень приятно и интересно говорить с нами и вспомнить свое прошлое, не связанное с военной службой.

Разговаривая с этим веселым матросом с «Эмдена» на разных языках, мы видели в нем только нашего веселого товарища по профессии. Теперь этот товарищ, будучи, возможно, командором на «Эмдене», должен будет, совершенно не имея никакой вражды к нам, стрелять в нас по приказанию офицера. Это было до смешного нелепо, этому не хотелось верить, но вопреки всему, это было так. После предупреждения с «Томска» о том, что мы можем встретиться вдруг с «Эмденом», возник тревожащий всех вопрос о том, будет ли «Эмден» при встрече топить судно с командой, или команде прикажет с судна убраться, а потом уже будет расстреливать и топить само судно… Никому не хотелось быть потопленным вместе с судном, все уверяли себя, что перед потоплением судна команде будет предложено перебраться с судна если не на сам «Эмден», то, в крайнем случае, хоть на шлюпки. Все так думали и все так говорили, потому что так приятнее было думать. Кроме этого, все тешили себя надеждами ещё и на то, что нам, с переменой курса, может быть, и вовсе не придется встретиться с «Эмденом». Изменение курса вселяло надежду на то, что рейс наш если и затянется немного, то закончится благополучно. Через час после встречи с «Томском» мы узнали от лакеев, что в кают-компании было совещание капитана со своими помощниками и что на этом совещании решено в десять часов вечера изменить курс. Ночь мы провели внешне спокойно. Ходили на вахты, сменялись, отдыхали и спали, как и всегда, но уже без прежнего безразличия к тому, что будет через час, через вахту, утром, вечером или ночью.

Каждый молча, правда, стал чувствовать свою зависимость от чего-то хоть и далекого, но огромного и могучего, что бессознательно и неразумно, самым нелепейшим образом может раздавить вдруг каждого и не нести за это никакой ответственности. Имя этому неясному и пугающему было не «война» даже, а просто какая-то несуразность жизни. Утром следующего дня мы увидели, что солнце взошло не по корме у нас, а с левого борта. Мы шли на юг.

В девятом часу, после завтрака третьей вахты, по приказанию старшего помощника вся команда была вызвана на палубу к четвертому номеру трюма. Вышедший вскоре старший помощник очень коротко объяснил команде создавшееся для судна положение и успокоил тем, что благодаря принятым мерам все должно закончиться для нас благополучно. В заключение он, однако, напомнил всем о том, что с сегодняшнего дня два раза в сутки будут устраиваться водяная и пожарная тревоги и необходимо всем тщательно проверять расписание своих мест во время возможных аварий.

Обойдя затем кубрики палубной и машинной команд, он приказал вывесить у каждой койки доселе беспорядочно валявшиеся спасательные нагрудники из подшкиперской и развесить в коридорах и возле машинного отделения.

Тотчас же после ухода старшего помощника, часть матросов под руководством одного из младших помощников занялась осмотром шлюпок, наполнением свежей водой бочонков на шлюпках, а другая вместе с подшкипером — погрузкой на шлюпки сухарей и консервов. И на словах, и на деле мы серьезно готовились к вполне возможной аварии. Но глядя на совершенно пустынный океан, над которым, кроме нас, из прочих предметов природы высоко в небе висело всего лишь яркое солнце, мы никак не верили в возможность этой аварии здесь, в этой безграничной водной пустыне.

Ровно в десять часов дня мы опять изменили курс и опять пошли на запад. Шли теперь курсом, по которому в обычное время не ходило, пожалуй, ни одно судно. Раньше, когда ходили обычными курсами, на которых нас изредка догоняли и часто встречали разные пароходы, днями не обращали внимания на горизонт, не думали о том, что находимся в море и почти безразлично относились к видимым иногда дымкам на горизонте. Но сейчас, в этом месте океана, где в десять лет разве по нужде кто скитался, мы неожиданно для себя каждый раз, выходя из кубрика или вахты на палубу, начинали рыскать глазами по всему пустынному горизонту с преднамеренной мыслью увидеть где-нибудь или дымок какой, или судно. Мы хорошо знали, что в этом месте океана невозможно увидеть какое-нибудь судно, мы не верили даже в то, что здесь встретимся с «Эмденом», и все же и днем и ночью подолгу вперяли взоры в немые и пустынные дали. Раньше, когда каждый день на кормовом флагштоке развевался наш национальный флаг, мы на него совершенно не обращали внимания. Теперь же, когда флаг по совету капитана с «Томска» был убран, мы невольно и даже с грустью посматривали на голый флагшток, и становилось почему-то обидно не за национальный флаг, а за флаг нашего «Юга», за то, что где-то кто-то почти неосязаемый принудил нас унизиться и вместе с полотнищем флага как бы прятать лицо свое.

В первом часу дня нашего нового плавания мы проделали сперва пожарную, а в пятом водяную тревогу. Благодаря тому, вероятно, что команда была предупреждена накануне, пожарная тревога прошла четко, без запинки и своевременно.

Водяная тревога прошла с дефектами. Люди явились к своим шлюпкам со всем необходимым своевременно, но когда начали разворачивать и вываливать за борт шлюпки, оказалось, что в некоторых гнездах с трудом ворочаются шлюп-балки, а у некоторых шлюпок при пробном спуске на воду с трудом распускаются тали. На следующий день палубная команда под присмотром старшего помощника почти целый день возилась у шлюпок и исправляла выявленные во время первой тревоги дефекты.

Несмотря на все разнообразие первого дня, не похожего для нас на все прочие, он показался необыкновенно длинным. Такой же, непохожей на прочие и длинной показалась нам и наступившая вслед за этим днем ночь. Эту ночь, как и все следующие, мы первый раз, вопреки навигационным законам, шли не только без отличительных мачтовых и бортовых огней, а даже при выключенных огнях на палубе и закрытых огнях в кубриках и судовых помещениях.

Во время обычного рейса «Юга» ночью на баке всегда стоял один матрос, следивший за горизонтом впереди судна. При каждом появлении отличительных огней далеко идущего судна матрос или кричал на мостик «Огонь справа!», «Огонь слева!», или трубил об этом условленное число раз в рожок. В эту ночь, когда мы пошли без своих отличительных огней, на баке поставлено было два «впередсмотрящих».

Но и без «впередсмотрящих» было кому следить за горизонтом не только впереди, а и со всех сторон. Почти вся команда, как машинная, так и палубная, сменившись с вахты, вместо того, чтобы ложиться спать, долго еще толкалась у фальшбортов на прове или на баке, выжидающе всматривалась в завуаленный темной ночью горизонт и спать ложилась исключительно на трюмах или на баке. Кубрики ночью были совершенно безлюдны и заполнены, казалось, одной тревожной тишиной. Незаметно для самой себя команда стала менее оживленной и почти прекратила обычные после вахт игры в домино, шашки и не играла на музыкальных инструментах. Все как будто чего-то ждали. Реже стал слышаться обычный смех, шутки и беззаботные голоса. Беззаботно вели себя на судне лишь канарейки, попугаи и макаки. На следующий день во время водяной тревоги с одной из макак случилось происшествие, которое надолго осталось у всех в памяти.

Одна из самых больших макак, принадлежавшая рулевому Кривко, незаметно соскользнула с привязи и очутилась вдруг на мостике, ведущем от экспардека до бака. Вызванные тревогой к шлюпкам кочегары и матросы хотя и видели на бегу оторвавшуюся макаку, но ни один из них не стал ловить её. Только после тревоги сам Кривко да кто помоложе из матросов и кочегаров с хохотом кинулись ловить животное. Увидев подступивших к ней со всех сторон людей, макака спокойно и без особой тревоги бросила чесаться и легко перескочила с мостика на ванты фок-мачты. Усевшись на выбленках, она опять начала беззаботно почесываться, пока не заметила, что к ней осторожно взбирается её не совсем дружелюбно настроенный к ней хозяин. В несколько прыжков макака очутилась на верхнем конце вант и с небольшой площадки стала спокойно следить за дальнейшим продвижением к ней Кривко. Когда увидела, что Кривко свободно доберется к ней, она метра за два до приближения к ней хозяина как ни в чем не бывало ухватилась за тонкий флаг-линь и не менее быстро, чем по горизонтали, помчалась под дружный хохот команды вверх до самого клотика.

Очутившись на самом верху двадцатиметровой мачты и увидев, что Кривко перестал её преследовать, макака чуть приспустилась с клотика и уселась на проволочном, как струна натянутом от фок-мачты до бизань-мачты, штаге. Поинтересовавшись некоторое время тем, что творится на палубе и кинув очень поверхностный взгляд на, видно, не очень интересующий её пустынный горизонт, макака, ухватившись за штаг, как за ветку дерева, начала так усиленно и деловито чесаться, будто все это дело происходило не на двадцатиметровой высоте, а в двух метрах от земли. Никогда еще команда не хохотала так безудержно и весело, как при виде этой макаки, а еще более при виде Кривко, которому было совсем не до смеха. Не находя себе от злости места на палубе, он сердито материл макаку и всех, смеялся. С капитанского мостика без хохота, правда, но с веселыми лицами тоже смотрели в бинокли на макаку. Всласть и вдоволь, вероятно, начесавшись и видя, что, кроме движения вниз по мачте на палубу, есть еще возможность свободно двигаться к бизань-мачте, макака двинулась по длинному, метров в шестьдесят, штагу к бизань-мачте. Этот новый непредвиденный воздушный рейс макаки заставил нас немного умерить хохот и насторожиться.

О том, что макаки ловки и цепки, мы знали, но мы знали и то, что ни одна макака в своей жизни не делала такого исключительного перехода на такой высоте и по такому предмету, как штаг.

Перейдет ли? Макака бежала по штагу (толщиной приблизительно 25 мм), как по палке, ловко перебирая ногами. Пробежав метра два-три, она, потеряв равновесие, вдруг кувыркнулась спиною вниз, повисла и в то время, когда нам казалось, что она вот-вот сорвется, как ни в чем не бывало бежала еще, цепляясь за штаг, метра полтора спиною вниз, потом опять седлала штаг и несколько секунд чесалась, а затем снова начинала двигаться по штагу спиною вверх, пока опять не опрокидывалась на спину.

— Перебежит ли? — с тревогой, молча и вслух думали мы, неотрывно следя за движениями макаки по штагу.

— Нет, не перебежит, — сказал вдруг зорко следивший за ней кочегар Бородин.

— Почему не перебежит? — с ноткой беспокойства в голосе спросил кто-то.

— А потому, — ответил Бородин, — что дым идет из трубы почти в гору… Штаг над трубою нагрет… Когда она с разбега ухватится руками за горячий штаг, то упадет на палубу.

Предположения Бородина были более чем убедительны, но один из матросов осмелился все-таки усомниться в них:

— А может, она попробует, что штаг горячий, и вернется.

— Вряд ли, — ответил Бородин. — Ведь она не знает, что это именно штаг горячий… Это мы знаем, что и от чего горячее… Для нее может казаться, что это горячее заключается не в штаге, а в её руках. Это одно. А второе — она, почувствовав горячее, не будет знать даже, откуда оно идет: спереди от нее или сзади.

Пока Бородин говорил, макака, то опрокидываясь спиною вниз, то пробираясь верхом по штагу, постепенно и неуклонно продвигалась вперед. Пробежав, не умеряя бега, более двух метров, она вдруг как бы в раздумье остановилась, затем медленно перевернулась и без крика, сперва медленно, а затем все ускоряя лет, полетела вниз и исчезла… в трубе.

Без крика изумления, молча стояли мы, пораженные произошедшим событием. Тут только что была макака, а вдруг её не стало. Пять минут тому назад было очень весело, а потом стало вдруг неприятно грустно.

— Ну вот… Я же говорил, что так будет, — сказал, наконец, кочегар Бородин, и эти слова его как бы вывели всех из оцепенения. Все вдруг разом заговорили и начали жалеть бедную макаку. Те, у кого так же, как и у Кривко, были макаки, озабоченно пошли проверять привязи.

4