– Я и не ждал от тебя благодарности.
Перед ними появился грузовик, и Максу пришлось резко нажать на тормоз, чтобы не врезаться в него. Потребовалось несколько секунд, чтобы обогнать громыхающую машину, и когда они снова поехали с нормальной скоростью, Макс как будто забыл о требовании благодарности. Тут Стелла начала понимать, какими щекотливыми и сложными будут их отношения теперь, когда все кончено. Если кончено. Кончено ли? Он демонстрировал великодушие, избавлял ее от уголовного преследования, защищал. За все это предстояло расплачиваться. Благодарность была только началом.
Наш со Стеллой разговор состоялся в конце октября, прохладным утром, когда туман еще висел над деревьями. Мы прогуливались по огороду, где все началось. Пациенты сжигали сухую листву, и в воздухе стоял запах дыма. Стелла сказала – ей жаль, что она больше не увидит ни весны, ни лета в этом саду. Перемена в ней была заметна. Она стала бледнее, медлительнее, грузнее; в ней появилась степенность. Год выдался урожайным, и земля под яблонями была усеяна упавшими плодами, мягкими, рыхлыми яблоками, светло-зелеными и желтыми, с темными пятнами гнили. Когда мы пробирались между ними, Стелла ухватилась за мою руку. Она сказала, что я ее первый и единственный гость, все остальные кивают ей, здороваются, но не смотрят на нее – она оскорбляет их чувство приличия. От Стреффенов не было ни слова, и она решила, что ее старый друг Питер Клив заодно с ними.
– Ну и как твои дела, дорогая? – спросил я.
– О, Питер, – ответила Стелла, – хуже не бывает. Право же, очень мило, что ты навестил меня. Я думала, ты проникся неприязнью ко мне, как и остальные.
– Я? Неприязнью к тебе? Я не разрываю дружбу так легко!
– Мне следовало знать это.
– Кроме того, я врач и не виню людей за то, что они заболели. Как я мог бы винить тебя за то, что ты влюбилась?
– Всем остальным, похоже, это нетрудно.
– Ну, это потому, что их задел твой поступок. Лишь ощущая боль или предвидя ее, мы начинаем отличать дурное от хорошего.
– Правда?
– Я так думаю. А ты?
Мы подошли к скамье возле оранжереи и сели. Стелла запрокинула голову и закрыла глаза.
– Я так устала, что не способна думать.
Несколько минут мы сидели молча, потом Стелла сказала, что чувство простой дружбы – это блаженство, она не сознавала, как нуждалась в ней.
– Каковы твои отношения с Чарли? – спокойно спросил я.
Стелла открыла глаза.
– Дорогой Питер, – произнесла она негромко. Она была признательна мне за тактичность, за то, что я не спросил про ее отношения с Максом; сказала, что я понял, какие отношения действительно важны. – Я возвращаю его себе. Он хочет любить меня.
– Я буду скучать по тебе, – сказал я.
– Значит, ты уже слышал?
– О Кледуине? Да.
– Знаешь, что это за место?
– Проведывал там пациента однажды. Одни овцы и трактора. Боюсь, тебе там не понравится.
Стелла улыбнулась.
– Овцы и трактора. Я стану сельской жительницей, и никто не узнает о моем отвратительном прошлом.
Перед тем как уйти, я сказал Стелле то, ради чего пришел, – что я испытываю громадное облегчение, видя, что она не пострадала.
– Ты даже не представляешь, как пострадала, – возразила она.
– Насколько я вижу, ты в целости и сохранности.
Стелла коснулась груди.
– Но не здесь.