А вот и доказательство. Ниже мы приводим фрагмент одного из заключений комиссии, проводившей вскрытие тел умерших заложников. Насколько мне удалось узнать, во всех случаях, за исключением смерти от огнестрельных ранений, как это было с Ольгой Романовой, схема повторялась:
«Смерть наступила в результате острой сердечной и легочной недостаточности, вызванной сочетанием опасных для здоровья факторов, таких, как длительный эмоциональный стресс, пониженное содержание кислорода в помещении, вынужденное длительное положение тела, которому обычно сопутствует кислородное голодание, обезвоживание, связанное с длительным отсутствием питания и жидкости, длительное недосыпание, приводящее к истощению компенсаторных свойств организма, а также нарушение дыхания под влиянием неустановленной химической субстанции (читай, газа. - Авт.), которая, как следует из материалов дела, вызвала быструю потерю сознания.
Удержание заложника, у которого наступила потеря сознания, в сидячем положении усилило уже начавшееся нарушение жизненно важных функций организма, которое могло осложниться также нарушением проходимости дыхательных путей, что усугубляло гипоксию. Многофакторный характер причин смерти заложника исключает непосредственную причинно-следственную связь между использованной химической газовой субстанцией на организм жертвы и ее смертью.
В данном случае эта связь носит характер опосредованный, так нет объективных оснований считать, что при отсутствии других вышеперечисленных факторов только использование химической газовой субстанции могло бы привести к смерти».
Проще говоря, применение газа не было решающим фактором смерти заложника! Во всяком случае, нет доказательств того, что смерть наступила бы, если бы заложник двигался, пил воду и нормально питался. В заключениях комиссии, которые мне удалось увидеть, не было ни одного упоминания о том, что заложник задохнулся продуктами собственной рвоты или из-за западания языка, нет упоминаний и о том, сколько времени заложники ожидали медицинскую помощь и насколько непрофессиональной она часто бывала. Зато в каждом заключении очень четко обозначено, что заложников эвакуировали на носилках, хоть их никто возле театра в глаза не видел.
Я убежден в том, что описанные выше причины смерти заложников определялись не в результате вскрытия, а согласно политическому решению. Не могли же власти признаться, что это газ собрал такой страшный урожай. Свидетельствует об этом интервью министра здравоохранения Юрия Шевченко еженедельнику «Итоги». Шевченко, в частной жизни близкий приятель Путина, в основном повторяет то, что мы цитировали выше, и добавляет, что, если бы не штурм, через пару дней заложники все равно бы погибли. А значит, штурм был неизбежен!
- Начнем с того, - говорит в интервью министр здравоохранения, - что в качестве специального средства в ходе операции по освобождению заложников были использованы производные хорошо известного препарата - фентанила, применяемого в анестезиологии во всем мире, а это субстанция усыпляющая, а не отравляющая. Эффективная доза определяется индивидуально для каждого человека и колеблется в довольно широких пределах. Достаточно сказать, что в свое время мне лично дважды делали наркоз данным препаратом. Появилась сонливость, отключение сознания, потеря чувствительности и даже небольшие нарушения дыхания, которые анестезиолог быстро купировал. У каждого человека индивидуальная чувствительность к наркозу. На кого-то он действует быстрее, на кого-то медленнее. Кроме того, следует помнить о том, что из-за отсутствия вентиляции газ в зрительном зале и вообще в помещениях театра распространялся неравномерно, в разных местах люди получили разные дозы. Доказательства? Часть террористов была в сознании, когда в театр ворвался спецназ. А организмы заложников, в отличие от террористов, были ослаблены и отравлены продуктами обмена веществ.
Попытаюсь объяснить то, что не все люди понимают. Я их не виню, - в конце концов, они не специалисты. Даже абсолютно здоровый человек, даже олимпийский чемпион, организм которого значительно крепче и сильнее, чем у обычного человека, не в состоянии выдержать такого количества одновременно проявляющихся негативных факторов, какие возникли после захвата театра террористами. Во-первых - стресс. В списке факторов, пагубно влияющих на здоровье человека, он, может, на первом, а может, и на последнем месте, но он присутствует. Во-вторых - и это главное - люди шестьдесят часов не могли двигаться. Мы говорим: движение - это жизнь. Почему? При неподвижности возникают нарушения кровообращения: сердце, которое качает кровь, только на 60-70% обеспечивает ее движение во всех сосудах организма. На удалении от сердца, в периферийных частях тела, кровь продвигают сокращения мышц, «массируя» артерии и особенно лимфатическую систему. Когда этот элемент отсутствует, кровь застаивается, ее элементы склеиваются, создавая характерные сгустки, которые запирают эти пути, то есть сосуды. В таких условиях из-за застоя крови нарушается обмен веществ, в тканях образуются токсины, они откладываются в той части организма, куда не поступает свежая кровь, и отравляют ее. Кроме того, существует такое понятие - crash-syndrom. Когда в конечностях долгое время отсутствует кровообращение, например, если наложен перетягивающий жгут, достаточно его снять и человек моментально умирает. Кровообращение восстанавливается, и все токсические вещества, накопившиеся в изолированной части организма, моментально попадают во все важнейшие органы. Здесь было то же самое: людей, долгое время неподвижных, резко привели в движение, их снимали с кресел, резко активировалось кровообращение, и немедленно возник crash-sydrom - произошло отравление собственными токсинами. Кроме неподвижности выступали и другие негативные факторы. Обычному человеку в тех условиях, которые создались в зрительном зале Дома культуры (температура воздуха +25, соответствующий уровень влажности), необходимо получать пять литров воды в сутки. Четыре литра - это минимум для поддержания физиологических функций организма. Заложники получали максимум 300-400граммов, и то не все. А ведь организм в состоянии стресса тратит колоссальное количество жидкости, - естественно, обезвоживание жертв было ужасающим. А обезвоживание - это страшнейшая вещь. Мы знаем по опыту Афганистана. Оно сильнейшим образом ослабляет организм. Достаточно сказать, что наш организм на 80% состоит именно из воды. К этому следует добавить нарушения электролитического характера - изменение в результате обезвоживания организма содержания в крови таких элементов, как кальций, натрий, магний, калий, регулирующих деятельность сердца, мозга, всех органов и систем. Даже небольшие отклонения в содержании этих элементов могут быть смертельными. Неподвижность, недостаток питания приводят к распаду белка. Продукты распада остаются в организме, отравляя сердечную мышцу, мозг, печень, почки и остальные органы. Вот что происходило в организме заложников.
Существует еще один фактор, вероятно важнейший. Человек все время дышит. Воздуха в моем кабинете, а он не самый маленький, хватит одному человеку на три часа. После этого я должен открыть окна и проветрить помещение, иначе я буду дышать двуокисью углерода. Теперь прошу представить себе восемьсот человек в зале, который не проветривается. В результате заложники находились в очень тяжелом состоянии, которое называется гипоксией, то есть кислородным голоданием. Не следует забывать также о болезнях, которыми эти люди страдали ранее. Кто-то был простужен, у кого-то был бронхит, еще у кого-то повышенное давление, хроническое заболевание сердечной мышцы, воспаление поджелудочной железы, желтуха или другие заболевания, которые нередко случаются. И все эти факторы тоже имели свое влияние. Так что смерти - результат деятельности террористов: это они держали людей в стрессовой ситуации, без еды, питья и воздуха.
Я хотел бы отметить: если бы все это продлилось еще пару дней, то все заложники, весь зрительный зал, все бы были мертвы - без расстрелов и взрывов, - подчеркнул российский министр здравоохранения. - Выжили бы только немногие, а в их организмах произошли бы необратимые изменения. Террористы создали в зале именно такие условия - все люди были обречены на смерть.
Шевченко, до того, как стал министром, был известным кардиохирургом в Петербурге. Тем более его слова о том, что во время операции, которую он перенес, появились «…небольшие нарушения дыхания, которые анестезиолог быстро купировал», звучат как издевательство над заложниками. Ведь некоторые умирающие ждали помощи врача больше двух часов, лежа на мокром, ледяном бетоне, под секущим их лица дождем.
- Мне кажется, что наши власти были обескуражены тем, что мы пережили, - комментирует Виктория Кругликова. Отзывается в ней страшная горечь человека, боль которого не восприняли всерьез, к которой отнеслись издевательски. - Никто ничего не пытается объяснить, а причиной смерти власти называют сидение в неудобном положении. Вы себе представляете? Плохо люди сидели и умерли! Что можно после этого сказать?! Люди, сидите удобно! Господин Путин, сидите удобно, иначе вам грозит смертельная опасность. Будете не так сидеть, умрете.
Глава 25
Сами заложники мало что могут сказать о спасательной операции - почти все они без сознания лежали на холодном бетоне перед театром. Только позже, рассматривая себя, понимали, какой это должен быть кошмар. Маргарита Дубина, открыв глаза в больнице, увидела свои руки, абсолютно черные.
- Я сначала подумала, что они в грязи, но оказалось, как объяснили врачи, до них долго не доходила кровь, - вспоминает Маргарита Львовна.
У других были синяки и огромные шишки на голове. Они только догадывались, что их тянули, тащили, возможно, по лестницам, а потом бросали на бетон. Но у них не было претензий, они были живы. Некоторые узники вообще не уснули, газ на них не подействовал. Сын Маргариты Дубиной, Александр Зельцерман, - здоровенный мужик, и, конечно, нужна была солидная доза препарата, чтобы его усыпить, к тому же ему здорово повезло в зрительном зале. Он сидел у бокового входа с левой стороны. Когда вентиляция начала подавать газ в зал, террористы открыли эту дверь, и таким образом в том месте, где сидел Зельцерман, было много свежего воздуха. Благодаря чему он ни на секунду не потерял сознания.
Но были такие, кто много часов и дней боролись за свою жизнь. Вот как и те, и другие рассказывают о штурме и спасательной операции. Александр Зельцерман в интервью латышскому телевидению:
- Я практически не терял сознания. Когда раздались крики «Газ!», я посмотрел наверх и увидел странный дым. Поскольку нам в школе преподавали навыки самообороны, я знал, что делать. Взял куртку, закрыл лицо, нос, рот, и говорю сестре: «Слушай, что-то начинается». И мы бросились под кресла. Через минуту, когда я спросил, все ли у нее в порядке, она не ответила. Я ее даже потряс, но она уснула. Вокруг все спокойно сидят на своих местах, а в коридоре уже слышна стрельба. Я подумал: пока стреляют, я никуда не пойду. А куда? Там же стреляют! А когда стал терять сознание, меня подхватили под руки парни с белыми повязками на рукавах, наверное из «Альфы», и крикнули: «Бегом!» И я побежал. Меня вывели на улицу и поставили возле стены.
Уже в другом интервью, для портала gazeta.ru, Зельцерман рассказывал, почему попал в руки ФСБ.
- Я еврей, три дня не брился, - объяснял он. - Наверное, был очень похож на террориста. И так повезло, что штурмовики меня не застрелили.
Зельцерман стоял под стеной театра с широко расставленными ногами минут пять-семь. У него отобрали все документы и деньги, которых потом, естественно, не вернули. Спецназовцы вывели, кроме того, еще одного заложника, актера Марата Абдрахманова, у которого были такие восточные, «татарские» черты лица. К тому же Марат был в мундире летчика - в момент нападения террористов он танцевал на сцене. Наконец появился еще один подозрительный заложник.
- Потом нас троих отвели в какой-то дом по соседству, - рассказывает Зельцерман. - Там мы еще немного постояли. А потом нас отправили на «фильтрацию». Так между собой говорили спецназовцы.
Слово «фильтрация» из армейского жаргона, которым так насыщен русский язык. Фильтровать - значит отделять гражданских от партизан или террористов. Стоит добавить, что за все время, пока он стоял у театра, Зельцерман не видел, чтобы кого-нибудь выносили. Важнее были «подозрительные» заложники, чем потерявшие сознание. Это еще один довод того, что главной задачей была ликвидация террористов, спасение заложников было не столь существенным.
- Обошлись с нами нормально, в стиле московских спецслужб, - рассказывал Зельцерман порталу «gazeta.ru». - Мне связали руки поясом. Марка не связали, потому что я сказал, что он артист. А тому, третьему заложнику, надели наручники. Нас привезли в школу на улице Дубровской, 16, и передали следователю, который стал меня допрашивать. Я попросил воды - не дали. Попросил, чтоб мне позволили позвонить в консульство - не позволили. Но пояс с рук сняли. Поскольку я приехал в Москву как раз в день нападения террористов, велели мне подробно рассказать, что я делал с момента приезда в Москву до того момента, когда попал в руки спецслужб. Три дня - от и до. По порядку, без спешки. После двадцати минут допроса, когда стало ясно, что я не террорист, стало легче. Мне дали воды и стали разговаривать значительно спокойнее. Но в сумме я давал показания около трех часов. И только потом я смог позвонить в посольство.
Лишь после допроса Зельцермана накормили. Выдали справку, удостоверяющую личность. Документы - водительские права и паспорт, а также деньги - не отдали. Что в этом странного, это же Россия.
Рядом с Зельцерманом в зале сидела Ирина Филиппова. Она, правда, потеряла сознание во время штурма, но быстро пришла в себя, когда ее вынесли из зала.
- Я проснулась уже в автобусе, почувствовала боль в легких, - вспоминает Филиппова. - Увидела людей в камуфляже и подумала, что террористы нас куда-то везут. Мы доехали до какого-то детского сада, и только тут я поняла, что люди в мундирах - наши. Всех, кто мог ходить, отвезли на допрос. В детском саду были какие-то женщины, давали нам воду, а офицеры спрашивали о наших фамилиях и еще о чем-то, я уже не помню о чем. Не люблю я вспоминать тот момент пробуждения, - продолжает она. - За окном темно, а внутри меня страшная физическая боль. Тогда я услышала за собой такой ужасный хрип девушки, как будто у нее что-то булькало в горле. И вокруг еще раздавались крики военных, но я все это еле слышала. Наверное, из-за шумовых гранат. Один из спецназовцев подошел и спросил: «Все в порядке?» А я не могла ответить, в горле пересохло. До сих пор по утрам чувствую сухость в горле. Автобус трясся и дергался, а у меня внутри все переворачивалось. Каждое торможение приносило ужасную боль. Не могу сказать, что там было много народу. В основном все сидели на креслах, но сколько их было, понятия не имею. А потом, после допроса в детском саду, я снова потеряла сознание и пришла в себя от холода в машине скорой помощи. И попала в городскую больницу № 7. Окна моей палаты в больнице выходили на Проспект Андропова. Недалеко оттуда, как раз накануне теракта, я купила квартиру и сделала ремонт. А окна палаты выходили на строительный рынок, где я долго выбирала нужные для ремонта материалы.
Хореограф Сергей Лобанков в свою очередь попал в кардиологическое отделение переполненной больницы № 13, и его спасали подчиненные Зубанова:
- Все бы закончилось совсем иначе, если бы спасательная операция была хорошо организована. Спецназ свою работу выполнил хорошо, к ним ни у кого нет никаких претензий, они мгновенно заняли здание, взрыв не произошел. Катастрофой было то, что делала медицина. И опять подчеркну - винить надо не медиков! В этой ситуации врачи были героями. Надо было только видеть, что творилось во время реанимации. Там врачи буквально ходили по телам, потому что некуда было класть потерявших сознание людей. В «тринадцатую» привезли примерно триста пятьдесят человек, треть всех заложников, которых в театре, по-моему, было где-то девятьсот - тысяча человек, - добавляет Лобанков. - Привезли их автобусами, в которые просто забрасывали штабеля тел. Всех этих людей надо было как можно скорее перенести лестницами, лифтами, по коридорам на третий и четвертый этажи, в разные палаты. Это тянулось бесконечно! Приходилось ждать лифт, пока он съедет вниз, пока поднимется. А дорога была каждая секунда. Помогали все, кто был в больнице - охрана, сестры, санитарки с кухни, повара.
Я попал в кардиологию. Туда вместе со мной положили еще девяносто человек, повторяю - девяносто человек! Все без сознания, и в каждого нужно было вдохнуть жизнь. Некоторые лежали на кроватях, большинство положили на пол, в коридоре. Вначале не приходящими в сознание людьми занимались четыре человека, потом подошла вторая смена, которая по телевизору услышала, что происходит. Всего восемь человек. Выглядело все так: подходят к одному - сердце, дыхание, начал приходить в себя, идут к другому, к третьему, к следующему. Эта восьмерка поставила на ноги девяносто человек. Каждому досталось по пятнадцать пациентов. А ведь это тяжелый физический труд, нужно сделать искусственное дыхание, массаж сердца.