Как нам потом сообщили, мой отец был единственным, кто побежал не от пожара, а навстречу ему.
В последний момент, он открыл люк своего отсека — трое успели выскочить, а он нырнул туда.
Не знаю, зачем он это сделал. Такой пожар на подлодке погасить в принципе невозможно, но он был механик, и, может быть, он думал, что сумеет что-то предпринять…
Те, кто остались внутри сначала очень кричали.
Но потом отец сказал им, что нужно составить послания родным.
И они, все 28 человек, по очереди через корабельную связь стали прощаться.
Капитан поклялся, что лично передаст семьям все записанные на пленку послания. Это обещание он выполнил.
Отец говорил самым последним. Поэтому сумел сказать только несколько слов. Самых простых. Он сказал мне: «Береги маму. Учись. Будь достойным человеком». И еще сказал, что он нас любит. А потом было только шипение пустой пленки.
На этом месте Иван, уже не скрываясь, зло вытер рукавом глаза, и, упрямо вздернув задрожавший подбородок, закончил с явным усилием, но внешне почти спокойно:
— После пожара лодка была в плавании еще полгода. Боевое задание она выполнила полностью.
Во Владимире было солнечно и ветренно, и потому не жарко. Прямо с перрона открывался вид на какие-то полуразвалившиеся деревянные строения, над которыми, словно белые лебеди над помойкой, возвышались белоснежные стены и золотые купола церквей.
Сориентировавшись на местности путем опроса местных жителей, мальчики отправились в сторону прямо противоположную манящим взгляд церквям — единственный проход располагался именно там. Проход этот представлял собой некрутую лестницу и, судя по табличке на одиноком, явно нуждающемся в ремонте доме, назывался «Богословский переулок».
Поднявшись по лестнице, наши герои оказались в цивилизованной части города. Автострада, по которой не создавая толкучки, катили машины, имела гордое имя «Большая Московская».
— А мы сувениры будем покупать? — поинтересовался Иван, углядев на противоположной стороне улицы вывеску антикварного магазина.
— У тебя много денег?
— Нет, но понимаешь… По Носовскому и Фоменко, владимирский князь Андрей Боголюбский — это Иисус Христос. Разве не прикольно купить крестик на земле, по которой ходил Христос, а?
Али в ответ как-то неопределенно приподнял бровь.
— А, ну да, — спохватился Иван. — Я забыл, что ты мусульманин.
Дорога некруто забирала вверх, мальчики шли легко и глазели по сторонам.
— Интересно, а вот эта белая стена — это здешний кремль или что другое?
— Кремль.
— Что-то больно низкий. По Фоменко Владимир был столицей мира. Влади-мир. Типа как Влади-восток или Влади-кавказ. Но в столице мира крепостная стена должна быть громадная, верно? А тут запросто перелезть можно, — Иван повертел головой по сторонам. — Особенно, если ты подсадишь. Попробуем?
— Нет.
— Да не боись, никто не видит!
— Если заберут в милицию, то тебя отпустят, а про меня скажут, что арабский террорист хотел взорвать русскую святыню.
— Блин. Трудно тебе жить.
— Как всем.
Минут через 15–20 приятели вышли к цели своего путешествия. Дмитриевский собор — один из старейших храмов России, прославленный своей уникальной белокаменной резьбой, стоял над городом.
Князь Всеволод, по повелению которого, как считается, был построен этот собор, оказался талантливым ландшафтным дизайнером — место выбрано на изломе высокого правого берега Клязьмы, и храм будто парил над бескрайними просторами левобережья.
Мальчишки подошли к собору с севера и первое, что бросилось в глаза — красивая надпись поперек запертой двери: «Дорогие молодожены! Желаю счастья, но предупреждаю, что барабанить в двери храма — ПЛОХАЯ ПРИМЕТА! Князь Всеволод».