СОПЕРНИЦЫ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, я тебя очень прошу. Согласна? Ханаскэ стремительно метнулась к лестнице, оставив Комаё одну в пустой гостиной и не дав ей даже времени сказать: «Постой!»

В груди у Комаё стучало, она совершенно потерялась. Но ведь нельзя же было вечно так стоять в пустой комнате, тем более что в коридоре послышались шаги, по всей видимости это была служанка. Ничего не оставалось, как вернуться к гостю.

Когда Комаё вошла, в гостиной уже не было старой Фусахати. Незаметно исчезла и группа гейш помоложе, таких как Инэка, Оборо, Кинэко, Хагиха. Остались лишь одна ученица по имени Тобимару да похожий на морское чудище антиквар — служанка обмахивала ему спину веером, а он по-прежнему не торопясь пил из большой рюмки.

Комаё претила та поспешность, с какой дело было улажено, но сетовать не приходилось. Хотя от стыда у неё выступили слезы на глазах, она настраивала себя на героический лад — мол, раз уж так вышло, то чашу с ядом надо испить до дна.

Чайный дом «Тайгэцу» был тот самый, хозяйка которого выстроила в Моригасаки виллу «Три весны», и здешняя её усадьба тоже славилась лучшим садом среди заведений квартала Симбаси. На краю сада, там, где свет каменного фонаря отблеском ложился на гладь пруда, за деревьями и примыкавшей к торцу дома изгородью пряталась от людских глаз дальняя гостиная. Туда-то и проводили гостя вместе с Комаё, предложив им обуть садовые шлепанцы.

Войдя со стороны террасы, они попали в комнатку в три татами, тут же был пристроен и туалет. Все было предусмотрено так, чтобы можно было обойтись без помощи служанки: тут была и маленькая жаровня из павлонии, и зеркало в раме тутового дерева, и лакированная распялка для кимоно. Было темновато, поскольку свет приглушал обтянутый шелком абажур, но за плетенной из камыша перегородкой виднелась еще одна комната, в шесть татами, а в ней постель, прикрытая пологом из цельного полотнища вуали. Холодный оттенок ткани плавно переходил в голубую кайму по краю. Под пологом приготовлено было сложенное спальное кимоно из полотна с обычным для чайных домов синим узором. Одеяло было в цветах хаги, нанесенных краской индиго бледного тона, а единственную длинную алую подушку украшали пышные кисти. У изголовья стоял поднос с курительными принадлежностями в стиле Рикю,[16] а на нем — кувшин со стаканами и прочие подобные вещи. Тихий звон колокольчика под стрехой крыши возвещал о том, что в город пришла настоящая осенняя ночь, и почему-то это наполняло сердце безмятежностью.

Гость, ни слова не говоря, уставил свои мутные пьяные глаза на чарующий осенний пейзаж и на фигуру женщины, вполоборота сидящей перед светильником. Словно за столом, уставленным лакомыми дарами моря и гор, он без волнения и спешки обстоятельно выбирал, с чего начать, что ухватить палочками вначале. Было ясно, что уж если он за что-то примется, то не выпустит из рук, пока не обглодает до костей.

Комаё чувствовала, как от сверлящего взгляда этого гостя ей становится настолько не по себе, что поднимаются волоски на коже. Теперь уже дела не ускорить, даже если прямо сказать ему, что она готова. Она думала только о том, чтобы зажмуриться и как можно скорее со всем этим покончить, лишь бы живой остаться. Комаё хотела поскорее убежать отсюда в чайный дом «Гисюн», где её ждал братец Сэгава, и ею владел не только страх перед гостем, но и нетерпение, превозмогать которое она в конце концов была уже не в силах. Она первой сделала легкое движение в сторону мужчины, окликнув его и как бы стремясь прильнуть, на что гость, пытаясь прохрипеть какие-то слова, поперхнулся и закашлялся — так обычно и бывает с тучными богачами. Сочтя это за сигнал к действию, Комаё придвинулась к нему еще чуть-чуть, и тут он моментально извлек её тело из одежды и затащил к себе на колени, сжимая в объятиях, — она не успела даже снять пояс. От неожиданности Комаё невольно вскрикнула — такая это была неимоверная силища и быстрота. Изнемогая от телесной муки, она кое-как прикрыла лицо обеими руками и крепко сжала зубы. Да, для радости и целая ночь — всего лишь краткий сон, а в мучениях даже миг тянется словно сотня лет, думала Комаё.

Когда она выскользнула наконец из дальней гостиной, то с еще большим интересом, чем прежде, оглядела окрестности и степенной походкой направилась к телефону в конторке, чтобы вызвать рикшу. Ханаскэ все еще была там и неспешно покуривала трубку — видимо, время её визита еще не истекло. Она тоже, наверное, ожидала коляску. Взглянув ей в лицо, Комаё вдруг ощутила такую досаду и боль, что, не будь они в конторке чайного дома, она бы набросилась на Ханаскэ и расцарапала ей все лицо. Но та сделала вид, будто ни о чем не подозревает, и спокойно заметила:

— Только что заходила наша распорядительница О-Сада, тебя искала. Сказала, что еще позвонит.

— Вот как?

Комаё все же сперва попросила вызвать ей рикшу, а потом стала звонить хакоя. Оказалось, что незадолго до этого в чайный дом «Хамадзаки» явился господин Ёсиока и ей велели сразу же отправляться к нему. Ну почему сегодня вечером ей все время не везет? — думала Комаё. Если бы знать! Лучше бы она рассталась с Сэгавой вчера вечером. Но теперь уже ничего нельзя было изменить… Будь это встреча с кем-нибудь другим, Комаё могла бы и отказаться, но тут речь шла о Ёсиоке, который считался её патроном. Тем более что сегодня он пришел впервые после их поспешного отъезда с виллы «Три весны», — ей никак нельзя было не пойти. Братец наверняка уже заждался и сердится… Уж не позвал ли он со злости какую-нибудь другую гейшу? Одна лишь мысль об этом причиняла ей несказанную боль, но, затаив в душе горькие думы, о которых посторонним знать не полагалось, Комаё немедленно отправилась в чайный дом «Хамадзаки».

Был уже десятый час вечера. Зная, что Ёсиока всегда в одиннадцать возвращается на машине домой, служанка сразу проводила Комаё все в ту же дальнюю гостиную на первом этаже. Едва лишь тело Комаё получило передышку и она почувствовала себя в безопасности, как только что затянутый пояс предстояло развязывать вновь — какая мука! Стоило ей заметить приготовленную постель, и у неё невольно вырвался вздох. Ведь начиная с позапрошлой ночи они с Сэгавой и вчера, и сегодня, и даже днем непрестанно предавались ласкам, а потом её безжизненное, словно клочок ваты, тело вдруг против её воли оказалось в грубых руках гостя из чайного дома «Тайгэцу», сущего дьявола. Это был такой ужас, что Комаё даже опасалась, не поранил ли он её, и только в коляске рикши у неё наконец-то выпала минутка, чтобы отдышаться. А теперь, хотя она все еще не может унять сердцебиение, нужно идти в гостиную и прислуживать патрону, с которым её издавна связывают близкие отношения. С ним она и в обычное время частенько была чересчур уступчива и даже терпела придирки, когда они были наедине, — что же будет сегодня, когда она так измотана? В отличие от предыдущего свидания в чайном доме «Тайгэцу», здесь ей все было хорошо известно заранее, и она уже теперь негодовала на то, что, пока не пробьет одиннадцать, её полтора часа будут изводить на все лады и даже трубку выкурить ей будет некогда. Ну можно ли примириться с тем, что все и всегда идет так, как надо мужчинам!

С точки зрения её патрона, у неё, гейши, с самого начала был один лишь мужчина — он сам. А ведь Ёсиока приходит не каждый вечер, вот и вообразил, что без него она тоскует, томится ожиданием… Он и ведет себя соответственно, доставляя ей этим массу неудобств. Все потому, что она гейша… — безутешно думала Комаё, — он требует от неё слишком многого… Ведь её ремесло — это и её живая плоть, а теперь все так запуталось! По правде говоря, отныне ей пойдет во вред то, что она бесстыдно изображала, будто бы у них любовь — водой не разольешь. Не может же она внезапно перемениться, и оттого только, что у неё теперь есть Сэгава! А уж с Ёсиокой случай особый, ведь он с недавних пор стал придирчив и замечает каждую мелочь, каждое движение. Если гейша не изображает, что увлечена больше гостя, это сразу кажется странным и, конечно же, вызывает подозрения. Сегодня, когда они впервые встречаются после возвращения с виллы «Три весны» и когда не закончен разговор о том, чтобы она перешла к нему на содержание, она должна постараться вдвойне и продемонстрировать чистоту своих помыслов, так сказать, до самого дна. Чем больше она об этом размышляла, тем больше терзалась и впадала в отчаяние. Ей уже хотелось сложить руки перед грудью и откровенно взмолиться: «Пожалуйста, только не сегодня…»

Однако Ёсиока, который ни о чем таком даже не догадывался, был, по обыкновению, спокоен, несуетлив и уверен в себе, ведь он обладал многолетним опытом сердцееда, известного всем без исключения гейшам от шестнадцати до сорока лет. Однако же после того, как он за двенадцать минут употребил все свои отточенные навыки и искусные приемы, но так и не увидел моментального эффекта, Ёсиока решил все равно не отступаться во что бы то ни стало, дабы не уронить своей репутации. Когда в одиннадцать часов Комаё наконец-то вырвалась из его рук, она едва дышала и не имела сил ни говорить, ни стоять на ногах.

Ёсиока, судя по всему, был этим совершенно удовлетворен и чувствовал себя как нельзя бодро, он поторопил шофера, и вскоре его автомобиль выехал из ворот чайного дома «Хамадзаки» и растворился во тьме.

«Ну наконец-то», — подумала, проводив его, Комаё и вернулась в конторку чайного дома. Ей уже не хотелось ни в чайный дом «Гисюн», ни даже к себе домой. Ею овладела апатия, она готова была просто упасть замертво где-нибудь в пустой комнате или посреди чистого поля.

Даже если она пойдет теперь к Сэгаве — её тело осквернено, за один только вечер она сменила двух мужчин подряд. Открыться ему и все рассказать она не может, но как ни в чем не бывало на всю эту ночь отдаться в полное его владение такой, какая она теперь… Она беспощадно себя корила.

Сколько ни говори, что таково уж ремесло, но стыдно бывает всякий раз, и, оттого что в конторке при ярком свете люди увидят её лицо, ей было невыносимо тяжело. Усевшись перед зеркалом, она стала подновлять грим, но чем гуще ложился слой белил, тем грязнее казалось ей собственное отражение, а спутанные волосы от прикосновения гребня как будто бы путались еще больше.

Пока она таким образом занимала свое время, за окном послышался голос рикши: «Экипаж для госпожи Комаё!» — «Да-да», — ответила она и, не заботясь более о своей внешности, уселась в коляску. На вопрос рикши: «Куда изволите?» — первое слово Комаё было: «Гисюн», — и, пока она колебалась, не передумать ли, рикша уже сделал несколько шагов в сторону чайного дома. «Прости меня, братец Сэгава!» — молила в душе Комаё. Прикрыв глаза, она думала о том, что поступает так ради самого Сэгавы, ради его спокойствия, и прижимала руку к тому месту у себя на поясе, где был спрятан амулет.

Братец уже заснул, как видно, слишком утомился. Однако было ясно, что он с нетерпением ожидал её прихода — с той стороны, где стояло женское изголовье, постель была раскрыта, и во сне он протягивал туда одну руку, словно приглашая Комаё сразу оказаться в его объятиях. «Какое счастье!» — думала она с умилением. И именно теперь, когда он так нежен с ней, тело изнемогает от усталости… Она тяжело вздохнула, и ей стали вдвойне противны и гость из чайного дома «Тайгэцу», и яростные атаки её патрона в доме «Хамадзаки». Все её душевные силы были исчерпаны, она готова была умереть, и, словно в отместку за боль, нанесенную её телу ненавистными мужчинами, она — женщина — как безумная бросилась на спящего Сэгаву и крепко, по-мужски заключила его в объятия. Напуганный, он проснулся и открыл глаза, и Комаё, прильнув щекой к его лицу, горько расплакалась.

9

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Наступил наконец первый день осеннего концерта гейш Симбаси, трехдневного представления, которое ежегодно проводилось в театре Кабуки весной и осенью. Как раз теперь занавес опустился после открывшего программу красочного общего танца.

— Посмотри-ка, как хорошо, что мы пришли пораньше! «Пруд Тамагаикэ» будет через один номер. — Передав писателю Нансо программу, женщина тридцати четырех или тридцати пяти лет с прической марумагэ, очевидно супруга, стала разливать по чашкам чай.

Рядом сидела похожая на мать хорошенькая большеглазая девочка лет двенадцати-тринадцати, а также виднелась еще одна маленькая башенка марумагэ, принадлежавшая женщине лет пятидесяти. Судя по гербам семьи Удзи на её парадной накидке с мелким рисунком, женщина была домашней учительницей музыки.[17] Эти четверо занимали ложу второго яруса чуть восточнее главной, обращенной прямо к сцене.

— Благодарю вас, госпожа! — Учительница приняла из рук жены писателя чашку чая. — Уже лет десять прошло, верно, сэнсэй? Тогда ведь, я помню, главную роль исполнял старший Сэгава, да? Я, сэнсэй, про сегодняшнюю вашу пьесу…

— Да, верно. В последние годы взялись вдруг то и дело ставить мои бедные пьесы, кёгэн и дзёрури. По правде говоря, я их не перевариваю. Страшно неловко, ни к чему это все…

— Муж всегда не в духе, когда на сцене идут его вещи. Уж лучше бы не писал их вовсе… — рассмеялась госпожа и деревянной вилочкой принялась отделять для дочери кусок бобовой пастилы.

Писатель Нансо, разглядывая программу концерта, тоже удивленно посмеивался. Третьим номером стояла написанная им когда-то баллада дзёрури, она значилась так: «Пруд Тамагаикэ. Запись устных преданий». Внизу, под названием баллады, стояли имена музыкантов и певцов в стиле токивадзу, а также имена трех гейш — исполнительниц танцев. Однако Нансо, кажется, недолго задерживал на этом свое внимание, он сразу перевел взгляд на оживленную толпу, которая была прямо перед ним и вокруг. Опоздавшие, которые именно в это время один за другим в спешке прибывали в театр, заполнили не только прогулочные коридоры, но и проходы между местами на татами и «цветочными помостами», примыкающими к восточному и западному краям сцены. Люди входящие и выходящие, беспорядочно снующие и замершие в приветственных поклонах — это была не просто толчея, но толчея в самом разгаре.

Интерес Кураямы привлекала именно эта театральная сутолока, а не постановки собственных пьес, ему нравилось бесцельно наблюдать за публикой, за её модными нарядами и прическами. Если он, как драматург и критик, получал приглашение на спектакль, то всегда считал своим долгом присутствовать на нем, невзирая на то, где давали представление — в маленьком зале на окраине города или в настоящем театре со сценой из древесины хиноки. Однако он уже не отстаивал своего мнения с таким жаром, как десять лет назад. Он старался написать что-нибудь хвалебное даже про спектакль, который на самом деле с трудом мог смотреть, таким дурным он ему казался. Однако порой похвала ему не удавалась, и он впадал в насмешку, безыскусно и от души. Это доставляло огромное удовольствие просвещенным театралам, и, хоть сам критик Нансо относился к себе без пиетета, в последнее время его мнение, как ни странно, имело вес в самых неожиданных кругах.

[16] Поднос в стиле Рикю (по имени чайного мастера Сэн-но Рикю) был круглым и от середины к краям утончался.

[17] Судя по гербу «Удзи» на одежде, учительница принадлежит к одной из школ музыки иттюбуси, которой сопровождают баллады дзёрури. Герб родоначальника школы по имени Удзи Симон носили и его последователи.