С конца Средних веков произведения искусства (живопись, скульптура) стали подписываться их создателями. Многие из этих произведений принадлежали авторам, очень хорошо разбиравшимся в алхимической символике. К числу таких авторов относился, например, Иероним Босх, наиболее оригинальный из ранних фламандских художников, великие произведения которого, запечатлевшие философское яйцо, источник молодости и тому подобное, таят в себе алхимический смысл. Порой на них прямо изображается алхимический инструментарий. Так, на центральном панно триптиха «Сад наслаждений» сразу же бросается в глаза вознесенная ввысь реторта, горло которой возникает из лунного серпа. Более того, удалось установить принадлежность Босха к одному из тайных гностических обществ — к Братьям вольного духа.[82]
По поводу творчества Босха Жак ван Леннеп заметил: «Благодаря этому художнику вывернуты наизнанку мрачные глубины средневекового общества. С самого дна его подземелья поднялся сонм монстров и проклятых».[83]
Исследователи установили, что в Буа-ле-Дюк, родном городе Босха, существовало братство, ежегодно разыгрывавшее мистерию, в которой рай и ад символизировались декорациями, традиционными для этих религиозных представлений под открытым небом, и воспроизводящих картины Босха.
Однако «случай Иеронима Босха» не может быть объяснен ни реакцией на его хорошо известное социальное окружение, ни одержимостью (даже более глубокой, чем обычно в его время) страхами ада, смешанными с неким двусмысленным влечением.
Действительно, картины Иеронима Босха являются ключевыми произведениями, которые не только следуют ритму навязчивых идей, порождаемых воображением художника, но и обладают совершенно точным, неукоснительно строгим смыслом. Каким же именно? Назидательным замыслом, напоминанием об адовых муках, которые должны заставить грешных христиан задуматься? Вовсе нет: внимательное изучение наиболее знаменитых картин Босха показывает, что помимо расхожей религиозной ортодоксии художник передает (отнюдь не вступая в противоречие с ней) богатство внутреннего мира, непосредственно связанного с алхимией. Картина ада, ужасы и мучения, чудовища и языки пламени — все эти композиционные составляющие его произведений обретают свой истинный смысл лишь как контрапункт к символам, герметическим мотивам.
Прежде всего надо обратить внимание на то важное значение, которое имеет у Иеронима Босха любовная пара: одним из его любимых мотивов является изображение возлюбленных, которые, даже посреди самых страшных ужасов ада, предаются любовным утехам, всецело отдаваясь взаимной радости. Иногда они изображены (дабы усилить символический смысл защищенности) внутри сфер, прозрачных шаров, или купающимися в ванне.
На правой створке триптиха «Страшный суд» художник изобразил рядом красную сферу (цвет философского камня в завершающей фазе трансмутации, в процессе превращения в золото) и судно, на котором плывут любовные пары под навесом, а на корме ангелы трубят в трубы — провозглашают герметический триумф.
В «Страшном суде» царят алхимический тигель (в котором соединяются два противоположных начала, мужское и женское) и на фоне пейзажа огромная реторта. Среди мелких фигур, изображенных в водах озера, раскинувшегося у нижней части реторты, можно разглядеть человека, с головой нырнувшего в воду и высунувшего наружу разведенные в разные стороны ноги, образующие букву Y, алхимический знак андрогина, знака Rebis («двойная вещь»), который сочетает, объединяет в себе две противоположные природы.
На центральном панно картины «Искушение святого Антония» Иероним Босх изобразил яйцевидное сооружение, увенчанное трубой, из которой валит дым. В данном случае имеется в виду атанор (алхимическая печь); выходящая из сундука ветвь держит мехи, предназначенные для раздувания пламени Там же фигурирует дуплистый дуб. Мы уже знаем, что для средневековых алхимиков он служил символом атанора. Вернее говоря, Босх изобразил дерево в форме гибрида: это одновременно и дуб, и старая женщина, извлекающая из своего покрытого корой живота спеленутого младенца. Символизм совершенно очевиден: младенец, возникающий из атанора, — философский камень, который должен выйти из философского яйца.
Очень часто на картинах Иеронима Босха встречаются яйца, большие и маленькие, которые открываются, позволяя видеть различные сцены. Еще один символический мотив у Босха — суда. Имеющие сложную форму (ибо сочетают дары трех царств природы), они изображаются то стоящими на якоре в неких инфернальных пределах, то плывущими по небу или по водам. Известно, что алхимики охотно говорили о герметическом плавании.
Говоря о связи между алхимией и изобразительным искусством, нельзя забывать и о литературных произведениях, появление которых в Средние века вдохновлялось герметическими исследованиями. Знаменитым примером этого служит, как мы знаем, вторая часть “Романа о Розе”.
Средние века — эпоха, исключительно богатая, плодотворная, разнообразная и привлекательная, еще недавно получавшая уничижительную оценку как время господства обскурантизма и ограниченности, во многих отношениях была периодом творческих исканий и обретений. Нет никакого парадокса в том, что Гюстав Коэн дал одной из своих книг название «Великий свет Средних веков».[84] И разве в этой обширной панораме жизни средневекового общества алхимики не занимали весьма завидное место, не являясь просто лишь неким живописным пятном?
Знаменитое анонимное творение, великолепная серия из шести ковров, на которых изображена дама с единорогом, экспонируемое в Париже в музее Клю-ни, хотя и выходит за хронологические рамки нашего исследования (эти ковры, по всей видимости, были изготовлены в начале XVI века, примерно в 1515 году), однако мы не можем обойти его молчанием. На этих коврах нет ни одной детали, лишенной смысловой нагрузки. Возьмем, например, маленького белого зайца-, этот заяц символизирует сверхъестественного проводника, пришедшего на помощь алхимику, спускавшемуся в недра земли.
АЛХИМИКИ ЭПОХИ РЕНЕССАНСА
От Средних веков к Ренессансу
Проводя историческое различие между Средними веками и Ренессансом, мы вместе с тем не должны рассматривать его как некую непреодолимую хронологическую грань между ними. Вовсе не нужна волшебная палочка, дабы по ее мановению осуществился переход от одного периода к другому. Более того, XV век можно рассматривать как своего рода пограничный период, еще всецело принадлежащий эпохе Средневековья (к которой его относят и которая отнюдь не закончится по его истечении), но вместе с тем уже таящий в своих недрах тенденции, которые получат свое развитие в эпоху собственно Ренессанса.
Что касается алхимиков, то все их великие устремления, равно как и проявления их повседневной жизни, в эпоху Ренессанса оставались теми же, что были и в XV веке. Точнее говоря, хотя жизнь алхимиков шла своим заведенным порядком, в эпоху Ренессанса для них стало еще больше возможностей, чем было в предыдущем, XV веке. Так, например, получили еще большее распространение тайные общества — особенно в Германии, но также во Франции, Италии и Англии.
Именно в такой атмосфере развернулось в начале этой великой эпохи движение розенкрейцеров, получившее свое продолжение в пансофии (искусственное словообразование, полученное путем слияния двух греческих слов и означающее «всеобъемлющая мудрость», «универсальное знание»), которую развивали в конце XVI века в Германии ученики Парацельса.
Можно даже сказать, что в эпоху Ренессанса алхимики получили еще большее распространение и заставили говорить о себе еще больше, чем в Средние века. Расширились и их связи с различными отраслями искусства.
Было бы небезынтересно отметить, что Бернар Палисси, открывший в 1555 году секрет изготовления эмалей, уделял большое внимание приемам и методам алхимиков.
Множество картин и гравюр эпохи Ренессанса обнаруживают глубокое знание их авторами всего, что касается алхимического эзотеризма. Продолжалось строительство новых богато украшенных, роскошных «обителей философов».
Смысловое содержание знаменитых творений эпохи Ренессанса невозможно в полной мере понять, если не принимать во внимание факт знакомства их создателей с философией алхимиков. Так, знаменитая картина Боттичелли «Рождение Венеры» развивает тему «небесной Венеры», которую скрывает космическая мантия. Точно так же и такое знаменитое произведение, как гравюра Альбрехта Дюрера «Меланхолия» (1514 год), содержит в себе символы и образы, заимствованные из алхимии: морской простор (не что иное, как философские воды алхимиков) на заднем плане, озаренный радугой (библейский символ союза между небом и землей) и черным солнцем; корабли, символизирующие собой герметическое плавание алхимика, нашли убежище в гавани тихих вод.
Эпоха, создавшая новые благоприятные возможности для делателей
В эпоху Ренессанса можно было встретить еще больше, чем в конце Средних веков, правителей и прочих важных особ, интересовавшихся алхимией и оказывавших покровительство многочисленным «делателям», поступавшим на службу к ним. Это покровительство отнюдь не являлось бескорыстным, но оно создавало новые благоприятные возможности — в равной мере как для искренне увлеченных исследователей, так и для авантюристов и шарлатанов, количество которых феноменальным образом выросло в эпоху Ренессанса.
Среди правителей, интересовавшихся алхимией, можно было встретить даже тех, кого, казалось бы, невозможно было и помыслить в той среде. Это прежде всего король Испании Филипп II, которого расхожее представление о нем рисует существом мрачным и зловещим, постоянно занятым мыслями об инквизиции. Именно он оказывал свое высокое покровительство Иерониму Босху.
Однако самым экстраординарным из правителей, покровительствовавших алхимикам, был на стыке эпохи Ренессанса и XVII века Рудольф II Габсбург — весьма колоритная фигура. Этот монарх дошел до того, что, предоставив своему брату заниматься делами государства, закрылся в огромной Пражской цитадели (в Пражском Граде) и не допускал к близкому общению с собой никого, кроме алхимиков, магов и астрологов. Рудольф II, вступивший на престол Священной Римской империи германской нации в 1576 году, несомненно, разделял упования столь многих монархов и их министров, столкнувшихся с плачевным состоянием государственных финансов, найти легкий способ наполнить казну звонкой монетой Однако его интерес к алхимии очень скоро превратился в исключительную, всепожирающую страсть, не замедлившую проявить себя во всевозможных направлениях, открытых для трудов алхимика: в трансмутационном, лечебном, магическом и философском.
При дворе Рудольфа II все занимались алхимическими опытами: личные врачи императора (наиболее видными среди них были Фаддей фон Хайек, Михаэль Майер и Мартин Руланд, дававшие монарху теоретические и практические уроки алхимии), его советники, камердинеры и камергеры, его придворные. Один из камердинеров императора, выходец из Италии (видимо, еврей) Мардохей да Делла, в качестве придворного поэта даже получил от государя специальное задание — воспеть в стихах успехи состоявших у него на службе алхимиков.
Алхимики, маги и астрологи, нанятые Рудольфом II на службу, ни в чем не нуждались: жили вместе со своими семьями на всем готовом, имея бесплатное жилье прямо во дворце или в одном из уютных домиков на знаменитой Золотой улице, примыкавшей непосредственно к Пражскому Граду.
Рудольф II не ограничивался привлечением к себе на службу лучших алхимиков Германии. И в других европейских странах посланцы императора передавали его приглашение делателям, слава о которых дошла до его императорского величества. Случалось, что алхимики и отклоняли столь лестное предложение. Так, некий французский алхимик из Франш-Конте будто бы осмелился дать гордый ответ императорскому посланцу: «Ежели я адепт, то не нуждаюсь в императоре, если же нет, то император не нуждается во мне».[85]
Большинство же с радостью принимало подобное предложение. Так поступили, например, два знаменитых английских алхимика и мага Джон Ди и Эдуард Келли.
[82] Combes J. Jerome Bosch. P., 1957.
[83] Lennep J. van. Art et alchimie. Bruxelles, 1966. P. 213.
[84] Cohen G. La grande claret du Moyen Age. P., 1946.
[85] Figuier L. L'alchimie et les alchimistes. P., 1970. P. 161.