Если же мы обратимся к биографиям средневековых алхимиков (учитывая тот факт, что невозможно проверить их успехи, прибегая к критериям современного научного знания), которым традиция приписывает действительное открытие секрета Великого Делания, то увидим, что они не поддавались соблазну владения огромными богатствами, никогда не осуществляли трансмутацию металлов в больших количествах и делали это исключительно в благотворительных целях — биография Николя Фламеля весьма показательна в этом отношении.
Адепт обретал способность — ибо он мог наблюдать действие даже космических законов — воспроизводить, имитировать все тайные операции в трех царствах природы. Отсюда проистекает символическое уподобление адепта «знаку природы».
Уточним (ибо это совершенно необходимо, чтобы не допустить путаницы, порождаемой анахронизмом), что подобное алхимическое понимание природы было противоположно количественному видению мира, которое позднее, когда зародится современная наука, возобладает, и что оно коренным образом отличалось от того, как, например, современные жители городов воспринимают природу.
Весьма знаменательно то, как алхимики проводили параллель между реализацией Великого минерального Делания (процессы которого ориентировались на согласование с самими законами материального мира, а не на ломку, нарушение их) и этапами зарождения нового человеческого существа: совокупление, зачатие, беременность, роды и — наконец — специальное кормление, необходимое для младенца. Имела место также и ассоциация возможности реализовать Великое Делание с сезонными ритмами обновления земной растительности.
Мы уже отмечали ту основополагающую роль — одной ее хватило бы, чтобы показать коренное отличие средневековой алхимии от современной химии, — которую играла у адепта чудесная надежда на возрождение как материи, так и человеческого существа, на спасение того и другого от ужасных последствий первобытного грехопадения. Процитируем характерный в этом отношении текст — начало «Розового куста философов», главного алхимического трактата Арнольда из Виллановы:
«Сердце наше пребудет в тревоге, пока мы не возвратимся к Нему (к Божеству), ибо высшая сущность элементов возносится к Огню, который выше звезд. И мы, вышедшие от Него, с полным правом можем уповать на возвращение к Нему, единственному истоку всего сущего».
Мы знаем, что повседневная жизнь средневековых алхимиков была жизнью глубоко верующих людей, все поступки которых удивительным образом укладывались в жизненный стандарт, главным регулятором которого было святое чувство.
Видение мира в средневековой алхимии всегда было видением мира иерархического, божественного по своим законам, в котором Божественный Свет мог зримым образом являть себя во всей своей славе — именно то, что происходило в реторте или тигле в момент триумфального, успешного завершения операций Великого Делания. Но вместе с тем это было и трагическое видение падшего мира (не одного только человеческого существа). Отсюда проистекала фантастическая надежда вновь обрести золотой век и даже суметь преодолеть само время, дабы достичь бессмертия, высшей цели алхимических устремлений. Преуспеть в увековечении счастливого момента, когда все получилось в реторте или тигле, когда воссиял Божественный Свет — такова была традиционная алхимическая установка, отрицавшая столь дорогую для людей нашего времени идею прогресса (а точнее говоря, игнорировавшая ее), отвергавшая историю. Впрочем, интересно посмотреть, каким образом традиционная алхимия на протяжении всей эпохи Средних веков (и даже после нее) избегала развития. Время от времени в ходе опытов, проводившихся алхимиками, открывались новые химические вещества, однако последовательность алхимических операций оставалась неизменной, а ремесленный по своему характеру инструментарий всегда был тем же самым. Хотя одежда, которую носили алхимики, и могла меняться с течением времени, однако то, что они делали и в лаборатории, и перед алтарем своей молельни, совершенно не менялось, в неизменном виде переходя по наследству от отца к сыну, от учителя к ученику. Алхимия на протяжении всех Средних веков (и даже позже) решительным образом была противоположна современной нам химии, равно как и современной технике, благодаря тому, что никогда не меняла собственных целей, точно так же, как и присущих ей методов и чаяний.
Средневековые свидетельства о свойствах, кои приписывались философскому камню
Напомним, что служило главной целью операций, совершавшихся в ходе Великого Делания: добиться успеха в осуществлении трансмутации металлов. Вернее говоря, следовало различать — по крайней мере в случае реализации долгого процесса, который получил название влажного пути, — два этапа. Малое Делание, или малый магистерий,[22] называвшийся также малым эликсиром, должно было завершаться трансмутацией простых металлов в серебро, собственно же Великое Делание, или великий магистерий, великий эликсир,[23] имело своей целью трансмутацию в наиболее совершенный из металлов, в золото, этот блестящий минеральный символ совершенства.
Но как же все-таки выглядел философский камень, чудесный и живой агент металлических трансмутаций?
На первый взгляд кажется, что свидетельства адептов расходятся.[24] Согласно Беригарду Пизанскому (он говорил о порошке проекции, полученном от неизвестного ему адепта, совершившего проекцию, превращение, прямо у него на глазах), философский камень имел запах кальцинированной морской соли и цвет дикого мака («Colore поп absimilis flore papaveris sylvestris odore vero sal marinum adnsturn referens».[25]
Согласно Раймонду Луллию, философский камень имеет цвет красного рубина (отсюда термин русификация, которым обозначается завершающая фаза метаморфоз, происходящих с первичной материей) или карбункула (по-латыни carbunculus). Этот камень мудрых обладает свойством светиться в темноте.
Калид же, еще раньше вышеупомянутых двух алхимиков, писал: «Этот камень объединяет в себе все цвета. Он — белый, красный, желтый, небесно-голубой, зеленый».
Следует различать три формы философского камня. Прежде всего его великолепное, славное состояние, в котором он является, когда алхимик наконец, после стольких трудов и бдений, зачастую напрасных, изумленно видит «чудесный минерал», внезапно озаряющий всю лабораторию необычайно ярким светом.
Свидетельства о форме философского камня также могут не совпадать в различных алхимических текстах. Одни из них позволяют представить его как некую полутвердую — полужидкую субстанцию, быстро кристаллизующуюся в реторте или тигле. Другие свидетельствуют о философском камне как имеющем замечательную форму многогранника (как правило, икосаэдра), излучающего то ослепительно белый свет (ведь он заключает в себе все прочие цвета), то ярко-красный, а то и блистательный фейерверк разнообразных цветовых оттенков.
Однако потом можно приготовить из философского камня его жидкую форму, эликсир, обладающий чудодейственными лечебными свойствами.
Философский камень мог также принимать и порошкообразную форму, называвшуюся порошком проекции. Точнее говоря, он принимал две последовательные формы: в случае успешного завершения Малого Делания, или малого магистерия, получался белый порошок, способный превращать простые металлы в серебро, а затем, после успешного осуществления Великого Делания, появлялся красный порошок, способный привести к триумфальной цели — превращению в золото свинца или ртути.
Если профанам строго запрещалось наблюдать за последовательностью операций — с самого начала до триумфального их завершения — Великого Делания в лаборатории, то позднее адепт мог, если считал это необходимым, использовать порошок проекции для публичных демонстраций превращения простых металлов в золото, дабы убедить скептиков. Некоторые адепты с этой целью даже давали небольшое количество порошка проекции тем или иным избранным лицам.
Титул адепта традиционно должен был присваиваться (вопреки широко распространенной практике использования его для обозначения настоящих алхимиков, дабы противопоставить их вульгарным суфлерам-эмпирикам) алхимику, преуспевшему в реализации Великого минерального Делания.
Алхимические трансмутации в собственном смысле этого слова не следовало бы смешивать с более скромными манипуляциями, которые хотя и обнаруживали владение техникой трансмутации, однако имели своей целью лишь получение незначительного количества (порядка нескольких граммов) благородного металла. Напротив, отличительной особенностью подлинной алхимической трансмутации являлась ее способность превратить в благородный металл очень большое количество свинца или другого «простого» металла: говорили, что таким способом благодаря порошку проекции можно было осуществить подлинное умножение «зародыша» золота.
Согласно Арнольду из Виллановы, а также другому средневековому адепту, Жану из Рупесциссы[26] порошок проекции будто бы позволял превратить в золото в сто раз большее, чем самого порошка, количество свинца или другого неблагородного металла.
Согласно Роджеру Бэкону, это превышение могло доходить до пяти тысяч раз, а по мнению Исаака Голланда — даже миллиона. Что же до Раймонда Луллия, то он, не колеблясь, заявил: «Маге tingerem si mer-curius esset» («Я окрасил бы [превратил бы в золото] море, если бы оно было из ртути»).
Можно ли допустить, что средневековые алхимики действительно преуспели в своих попытках превратить свинец или ртуть в золото? Действительно, нельзя было бы свести всю литературу, в которой рассказывается об успешных трансмутациях металлов, к нагромождению грубого обмана и безумного бреда, с одной стороны, и с другой — нелепых иллюзий, коими тешили себя глупцы. Не только искренность почти всех подобного рода свидетельств не вызывает сомнения (они отличаются воистину обезоруживающим чистосердечием), но и среди массы этих рассказов встречаются такие, авторы которых (например, Альберт Великий, Роджер Бэкон и ряд других) считались в Средние века наиболее одаренными людьми, весьма умелыми в деле проведения опытов.
И тем не менее историки вынуждены признать, что так и не смогли, сколько ни пытались, найти неопровержимые доказательства (сколь бы правдивыми ни казались известные им свидетельства) подлинно успешного осуществления трансмутации металлов на всем протяжении Средних веков. В течение всего этого периода не только работа алхимиков, чисто ремесленная по своему характеру, никогда не выходила — не будем забывать этого — за рамки непосредственных наивных наблюдений (без количественной обработки полученных результатов, которая стала возможна лишь благодаря Лавуазье), но и применявшиеся приемы и методы анализа, тестирования благородных металлов и сплавов в то время были еще очень несовершенны. Даже если тогда и представлялось возможным разоблачить откровенно бесстыдных фальсификаторов, многие вполне добросовестные и весьма знающие люди могли заблуждаться, сами не догадываясь об этом, при истолковании определенных явлений (ярких, но обманчивых) во внешнем виде металла.
Мы обязаны также высказаться о весьма сомнительном характере монет, чеканенных из «философского» серебра или золота и пущенных в обращение в Средние века.
Анонимный автор трактата, озаглавленного «Разоблаченное Великое Делание», заметил, что если бы возможность делать золото по собственному усмотрению получила широкое распространение, то результатом этого явилось бы умножение количества бедных: «…Повсеместное изобилие золота сделало бы всех людей одинаково богатыми или, вернее говоря, одинаково бедными». В связи с этим вспоминается миф о царе Мидасе, которого его способность превращать в золото все, к чему бы он ни притронулся, привела к страшному концу. Можно также привести — в порядке отступления — пример и из наших дней: сюжетом произведения, инсценированного также и на телевидении, Алена Пажа «Элевсинские компаньоны» Л является попытка некоего злонамеренного тайного международного сообщества спровоцировать мировой экономический кризис, выбросив на рынок огромное количество драгоценного металла.
Однако даже если предположить (чему, как мы уже отмечали, нет достаточно убедительных исторических доказательств), что средневековые алхимики-адепты преуспели в изготовлении золота, они отдавали абсолютный приоритет благотворительной деятельности, а не своим собственным желаниям. Свидетельством тому может служить пример Николя Фламеля, который, необъяснимым образом разбогатев, активно занялся благотворительными и богоугодными делами.
Очевидно, шарлатаны с легким сердцем внушали жертвам собственного обмана, что и действительно могут превращать простые металлы в серебро и золото. Так, в 1772 году Жоффруа Старший представил в Парижскую академию наук памятную записку, озаглавленную «Мошеннические проделки касательно философского камня». В ней он нарисовал полную картину уловок, от наиболее грубых до весьма искусных и утонченных, к которым прибегали, дабы создать иллюзию успешного осуществления трансмутации металлов.
Король Англии Эдуард IV пустил в обращение монеты, получившие название «ноблей с розой» (по причине имевшегося на них изображения знатного господина с цветком розы); эти монеты, как утверждали, несмотря на совершенно очевидный анахронизм («нобли с розой» датируются концом XV века, то есть они были выпущены в обращение значительно позже смерти Луллия), были изготовлены из алхимического золота Раймондом Луллием. Легенда утверждает также, что адепт был обманут сувереном относительно использования этих алхимических монет: вместо того чтобы предпринять новый крестовый поход против неверных, он использовал их на войну против Франции.
[22] В действительности это был первый этап Великого Делания
[23] Его называли также квинтэссенцией или красителем.
[24] В действительности речь идет о наблюдениях, которые делались в различные моменты приготовления и использования философского камня.
[25] Figuier L. L'alchimie et les alchimistes. P. 36.
[26] Известен также как Жан из Роктайяды.