Избранная поэзия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ

Осенью 744 года встретились два человека, которым была уготована слава величайших поэтов Китая. Один из них, высокого роста и крепкого телосложения, лицом скорее похожий на тюрка, чем на китайца, носил у пояса меч, закалывал простой шпилькой седые пряди, громко смеялся, словно подражая звуку весеннего грома, и передвигался бесшумной походкой охотника. Другой, худой и застенчивый, с лицом утомленным от постоянного чтения и кабинетных занятий, напоминал своей простой холщовой одеждой бедного ученого. Имя первого человека — Ли Бо, имя второго — Ду Фу. Неизвестно, где именно произошла их встреча — в городе Лояне, Восточной столице танской империи (помимо Восточной столицы существовала еще и Западная — город Чанъань), или же в небольших городках Чэньлю и Сунчэне, затерянных на юго-востоке страны, но эта встреча безусловно оказала влияние на всю историю китайской литературы. Дружба Ли Бо и Ду Фу стала примером для многих поколений китайских писателей, позволила сопоставить не только их творчество, но и их жизни. Я восхищаюсь строками Ли Бо, Как будто сам Инь Кэн передо мной. Я тоже путник здесь, в горах Дунмэн, Люблю его, как брата, всей душой… ("Вместе с Ли Бо навещаем отшельника Фаня") Сравнив Ли Бо с Инь Кэном, замечательным поэтом VI в., одним из ближайших предшественников танских стихотворцев, Ду Фу выразил свою глубокую любовь к старшему другу (Ли Бо был старше на одиннадцать лет). С такой же теплотой и проникноненностью писал о Ду Фу Ли Бо, признаваясь ему и искренних дружеских чувствах. Вместе они путешествовали, собирали лечебные травы, поднимались на древние башни и пагоды, чтобы с высоты полюбоваться расстилавшимися вокруг далями, беседовали о литературе, читали друг другу стихи. Но их связывала не только взаимная дружба, близость характеров и устремлений: сама эпоха как бы распределила меж ними роли в той драме, которая потрясла до основания Китай восьмого века. Вовлеченные в бурные события тех лет, Ли Бо и Ду Фу пережили и расцвет и упадок могущественной танской державы. Восьмой век начался в Китае с блестящего царствования Сюаньцзуна (правил с 712 по 756 год). Мудрому и энергичному правителю удалось значительно укрепить границы огромного государства (Китай занимал территорию от Монголии на севере до Индокитая на юге), покорить воинствен6 ных соседей-кочевников, прекратить междоусобные раздоры и столкновения внутри страны. Ряд разумных хозяйственных преобразований, предпринятых императором, привел к расцвету экономики: на рынки обеих столиц в изобилии доставлялись товары со всех концов страны, продававшиеся по самым низким ценам. Крестьяне, обрабатывавшие свои участки, вовремя сдавали налоги в казну (не приходилось выколачивать их палкой). В городах трудились ремесленники самых разных специальностей — от горшечников до оружейников. На дорогах почти исчезли разбойники, и купеческие караваны беспрепятственно пересекали страну с севера на юг. После многих веков страха, отчаяния, неуверенности н будущем (именно таким был период Шести династий, предшествовавший воцарению династии Тан) люди вновь ощущали интерес к жизни, стремление к активной деятельности, жажду самоутверждения, и каждый чувствовал себя сильной личностью в сильном государстве. Словом, обстановка в стране оправдывала один из девизов царствования Сюаньцзуна — "Начало эры", Новая эра началась и в культуре. Городские ремесленники создавали замечательные изделия из металлов, дерева и драгоценных камней; в печах обжигалась глина, и изготавливалась прекрасная керамика, по своему качеству приближавшаяся к фарфору. Художники расписывали стены величественных пещерных храмов, украшали росписями дворцы и богатые усадьбы. Архитекторы и садовники разбивали благоухающие сады и цветники. Указом императора при дворе были учреждены две академии — Лес Кистей и Собрание Мудрых; тысячами новых книг пополнилась дворцовая библиотека. Открылась школа по подготовке актеров Грушевый Сад. На рыночных площадях выступали фокусники, танцоры и музыканты, китайская музыка соседствовала с мелодиями сопредельных стран. Наступил золотой век поэзии. Стихи сочиняли все: и важные генералы, и отставные чиновники, и бедные ученые, не имеющие денег на чашку риса. Стихи дарили друзьям, родственникам, покровителям; стихи вместо писем посылали по почте; в сочинении стихов состязались на пирах. В "Полное собрание танских стихов" вошли произведения 2300 (!) поэтов — таков был общий уровень культуры. Но что же случилось дальше? Согласно традиционно китайскому взгляду на историю, периоды расцвета и упадка сменяют друг друга с равномерностью раскачивающегося маятника, и на этот раз — действительно! — расцвет царствования Сюаньцзуна сменился катастрофическим упадком. В 755 году военачальник Ань Лушань, маленький толстый человечек, до этого успешно забавлявший своими шутовскими выходками императора, его Драгоценную Супругу — красавицу Ян и весь чанъансний двор, поднял войска против центрального правительства. Предлогом для мятежа было то, что император, по мнению Ань Лушаня, безрассудно увлекся красотой супруги и забыл о государственных делах, в то время как Первый министр Ян Гочжун, брат красавицы Ян, стал творить бесчинства и беззаконие. Поэтому он, Ань Лушань, стремился как бы восстановить порядок в империи, однако на самом деле солдаты Ань Лушаня ввергли страну в пучину хаоса. Мятежники грабили, казнили и убивали. Толпы беженцев потянулись с севера на юг; крестьянские поля зарастали бурьяном; начался голод. Эти драматические события непосредственно коснулись Ли Бо и — в еще большей степени — Ду Фу. После падения столицы Чанъань, захваченной мятежниками, и бегства императорского двора Ду Фу, переодетый в крестьянское платье, отправился на северо-запад страны, в Линъу, где было объявлено о создании нового правительства во главе с императором Суцзуном. Однако по дороге Ду Фу схватили мятежники. Несколько месяцев он провел в захваченной врагами Чанъани, ничего не зная о жене и детях, оставленных в Фучжоу. Затем Ду Фу бежал из плена и долго скитался по стране. Повсюду он видел разоренные поля и деревни, голодных и обездоленных людей. Это время стало переломным для всего творчества поэта, — именно так, как ломаются ветви деревьев под тяжестью снежной лавины, обрушившейся с гор, изменился внутренний строй лирики Ду Фу, ее костяк, как выражались средневековые китайские критики. Если раньше Ду Фу был проникновенным и тонким лириком, певцом своих одиноких дум, выразителем интимных движений души, то теперь он как бы почувствовал, что его голосом говорит народ, говорит история, говорит судьба, поэтому голос поэта зазвучал с новой — неожиданной — силой. Именно восстание Ань Лушаня сделало Ду Фу великим поэтом — или даже величайшим, по признанию большинства китайских критиков. Вот как описывает Ду Фу поражение правительственных войск при Чэньтао:

В этих стихах выражена общая судьба поколения, застигнутого трагедией смуты, и они были в равной мере близки и Ли Бо, который не только оказался свидетелем мятежа Ань Лушаня, но и изнутри видел зарождение тех событий, которые привели к закату блестящей эры Сюаньцзуна. В 742 году (или в начале 743) поэт получил приглашение во дворец, где его приняли с большим почетом, окружили всевозможной роскошью (по его собственным словам, он спал на ложе из слоновой кости, ездил на лучших императорских лошадях и ел из золотой посуды) и зачислили в одну из придворных академий. Император, высоко ценивший талант Ли Бо и его знание даосских книг (даосизм — одно из философских учений Китая), любил беседовать с поэтом и слушать его стихи. Прогуливаясь в саду с Драгоценной Супругой, император часто посылал за Ли Бо, чтобы он воспел в стихах ее волшебную красоту. Красавица Ян сама растирала поэту тушь, когда он чувствовал вдохновение, а Сюаньцзун собственноручно помешивал ложечкой горячее питье, чтобы Ли Бо мог утолить жажду. Такое обращение отчасти льстило самолюбию поэта, но в то же время он был разочарован в своих ожиданиях. Направляясь ко двору, Ли Бо мечтал о деятельном участии в государственных делах, о праве давать советы императору и в глаза говорить ему правду, но вместо этого его использовали будто игрушку. Государственными делами вершили совсем другие люди. Ли Бо не был настолько наивен, чтобы не замечать, как родственники красавицы Ян, и прежде всего энергичный Ян Гочжун, приобретали все большее влияние на императора. В эти же годы началось возвышение Ань Лушаня, которому оказывали покровительство и сам Сюаньцзун и его Драгоценная Супруга (в 742 году Ань Лушань получил назначение на должность генерал-губернатора Пинлу). Одним словом, Сюаньцзун явно терял былую репутацию мудрого и просвещенного правителя, и обстановка в столице была уже не такой, как в начале царствования. Интриги и зависть паутиной опутали двор. Неудивительно, что вскоре Ли Бо был оклеветан и изгнан из дворца (зять императора поэт Чжан Цзи завидовал таланту Ли Бо, а верховный евнух Гао Лиши затаил к нему ненависть, вынужденный на одном из дворцовых пиров собственноручно снимать с него сапоги). Однако этим не кончилось участие Ли Бо в событиях, связанных с мятежом Ань Лушаня. В нячале 757 года поэта вовлекли в заговор принца Линя, одного из сыновей императора Сюаньцзуна, под командованием которого находился флот, расположенный на реке Янцзы и предназначенный для защиты южных районов страны от мятежников. Ли Бо принял приглашение участвовать в рейде флота и согласился стать гражданским советником в ставке принца. Но, ступив на палубу корабля, поэт стал понимать, что честолюбивые замыслы принца Линя не ограничивались борьбой с Ань Лушанем и исполнением воинских предписаний, — молодой принц (в ту пору ему было около шестнадцати лет) мечтал не исполнять, а отдавать приказы и с этой целью собирался объявить о создании собственного правительства в Нанкине. Это являлось прямой изменой, и, несмотря на то что принц был его братом, император Суцзун выслал войска против самозванца, и в марте 757 года опального принца казнили вместе с сообщниками. Такая же участь грозила и Ли Бо, которого тоже арвстовали и несколько месяцев продержали в тюрьме. К счастью, за него вступился военачальник Го Цзын, которого поэт некогда спас от смерти. Смертную казнь Ли Бо заменили ссылкой в Елан, отдаленную местность юга, где свирепствовала малярия. Вот стихи, написанные им по дороге:

Ли Бо еще не успел достигнуть Елана, а его уже догнало известие о помиловании участников заговора принца Линя. Благодаря счастливому стечению обстоятельств угроза суровой расправы миновала, но мечта о "цветах любимого сада" так и не сбылась в полной мере. Сквозь садовую изгородь проникали отголоски грозных событий века, и в жизни Ли Бо предстояло еще немало тревог. Знал ли Ду Фу обо всем, что происходило со старшим другом? В 759 году, когда решалась судьба Ли Бо, Ду Фу находился в пограничном городке Циньчжоу, но до него доходили, правда с большим опозданием, вести о Ли Бо. Ду Фу было известно об опасности, грозившей поэту, и он, конечно же, беспокоился за него. Однажды ночью Ли Бо приснился ему во сне, и Ду Фу написал стихотворение:

Ли Бо и Ду Фу не удалось больше встретиться: оставшиеся годы они провели в скитаниях, и пути их ни разу не пересеклись. Ли Бо умер в 762 году, не дожив всего один год до окончания мятежа Ань Лушаня. Его смерть окружена легендами так же, как и его жизнь: рассказывают, что шестидесятилетний поэт утонул, пытаясь поймать отражение луны в реке. Ду Фу скончался в 770 году — неимущий, больной, одинокий, но не потерявший силы духа. Закончился бурный, блестящий, полный противоречий восьмой век китайской истории. Появились новые поэты, но слава Ли Бо и Ду Фу не потускнела, их стихи продолжали звучать, а их имена все чаще произносились вместе. Что же такое "Ли и Ду", как сокращенно говорят китайцы, и почему это сочетание стало одним из самых устойчивых символов китайской культуры? В Китае издавна существовало представление о двух началах мира, сменяющих друг друга в ходе его развития, — темном, ночном, таинственном начале Инь и светлом, дневном, солнечном начале Ян. Если перенести значение этих понятий на Ли Бо и Ду Фу, то в стихах первого можно увидеть как бы неясное ночное мерцание (Инь), а в строках второго — яркий солнечный свет (Ян). По мировоззрению Ли Бо — приверженец даосизма, учения, основанного на культе естественности. Даосы считали, что человек — это прежде всего существо природное, поэтому он не должен нарушать законов (их суть именовалась Дао — Путь всего сущего), которым подчиняется окружающий мир цветов, деревьев, трав и камней. В каждом, даже самом незначительном, действии, учили даосы, надо как бы нащупать путеводную ниточку Дао, и тогда для достижения цели не потребуется затрачивать лишних усилий, и цель оказывается достигнутой сама собой. Не мешать естественному ходу вещей — в этом заключался один из секретов даосского «недеяния», и Ли Бо, конечно же, хорошо знал эти секреты, ведь он с юности подолгу жил в горных монастырях, воспитываясь у даосских наставников. По словам поэта, ему удавалось достичь состояния такого единства с природой, что даже птицы и звери переставали его бояться. В дальнейшем Ли Бо занимался изучением свойств целебных трав и постигал даосское искусство "продления жизни": определенную диету, дыхательные упражнения и т. д.

Хотя под влиянием старшего друга Ду Фу увлекся даосизмом, вместе с Ли Бо собирал целебные травы, встречался и беседовал с отшельниками, он до конца дней остался по преимуществу конфуцианцем. Для приверженцев учения Конфуция, философа VI–V вв. до н, э., человек — это прежде всего существо общественное, поэтому конфуцианцы наставляли людей в том, как жить в обществе, семье, государстве, как разумно и гармонично устроить свою жизнь. Если даосы (а вместе с ними и последователи буддийского учения, распространенного в Китае не менее широко, чем даосизм) стремились заглянуть в глубины человеческого «я», постичь внутреннюю сущность человека, охотно отдавались во власть фантазии и смутных грез, слыли безумцами и чудаками, то конфуцианцы были людьми более трезвыми и практичными, что, впрочем, не мешало их тонкому чувству красоты и умению ценить радости жизни. Одно из главнейших понятий в конфуцианстве — "любовь к человеку" (покитайски "жэнь"). Конфуций ныразил ее смысл почти теми же словами, что и философы Древней Греции: не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой. Китайский философ верил в доброе начало в человеке, полагая, что нарушение равновесия между добром и злом способно вызвать засуху, наводнения и другие природные бедствия. Именно доброта и любовь стали основой конфуцианских убеждений Ду Фу, который посвятил им и свою жизнь, и свою поэзию. Сравните строки двух стихотворений

Такие образы, как таинственная гора Пэнлай, на которой, согласно легенде, растут волшебные персики долголетия, могли явиться воображению только даосского поэта, и Ли Бо с истинно отшельническим пафосом говорит о желании "уйти в небесный дым", чтобы избавиться от земных мучений. Иные стремления владеют Ду Фу, хотя он не скрывает, что и его подчас посещают мысли об отшельническом уединении (" Не то чтоб не хотел/Уйти от шума…"). Отшельничество влечет Ду Фу, как и всякого средневекового китайского поэта, для которого природа, тишина "гор и воде, чашка зеленого чая, заваренного на прозрачной воде горного ручья, любимые книги в изголовье кровати — необходимые спутники вдохновения. Но при этом Ду Фу остается верен долгу строгого конфуцианца, не позволяющему мечтать о заоблачных далях горы Пэнлай. У поэта своя мифология конфуцианская, недаром он упоминает древнего императора Шуня, которого и Конфуций и его последователи считали примером идеального правителя. И Ду Фу видит собственное призвание в том, чтобы верой и правдой служить государям, подобным Шуню. Каждая эпоха по-своему выражает понятия патриотизма и гражданского долга, и точно так же, как за стремлением Ду Фу служить своему государю скрываются искренние гражданские чувства, глубокая любовь к родине и скорбь за ее судьбу, содержание его лирики оказывается шире тех или иных конфуцианских идей. Ду Фу — поэт удивительного богатства, разнообразия и полноты жизни. Он словно обладал магическим даром превращать в поэзию все, что он видел, не считаясь с установившимися канонами красивого и поэтичного. Ду Фу искал поэзию в пыли проселочных дорог, на деревенских улицах, среди кварталов бедноты и воинских поселений. Для него поэтичны самые будничные вещи — игры уличных мальчишек, крестьянский труд, моления в храмах, торговля на рынках и т. д. Он не боится покоробить слух иного знатока «грубостью» и «простонародностью» своих стихов, и оказывается, что эта поэзия не уступает по магии воздействия той, которая воспевает безмятежн ую тишину "садов и полей", безмолвие "гор и вод". В стихах Ду Фу есть, все, что мучило и угнетало, восхищало и очаровывало миллионы китайцев. Словно гигантское зеркало они отражают и прошлое, и настоящее, и будущее нации. Вся страна — во времени и пространстве как бы встает со страниц его книг: стихи Ду Фу недаром называют "поэтической историей", а самого поэта сравнивают с летописцем. "Чанъань — как и шахматная доска…" — написал однажды Ду Фу, и действительно, поэт словно бы обладал способностью видеть, вещи с птичьего полета, охватывал взглядом города и поселки, кажусциеся крошечными клеточками на шаххматной доске. Точно так же столетия подчас сжимались для него в едиными миг, и воображение, выхватывая из прошлого имена и события, словно лучом волшебного китайского фонаря освещало их причудливым светом. Труд летописца упорный и кропотливый, и поэтому Ду Фу — созидатель. Его строки как будто бы вырезаны в мастерской гравера и хранят тепло умелых рук. Вот почему Ду Фу так любит искусно сделанную вещь, ценит вложенное в нее мастерство. С проникновенной силой воспел он китайскую архитектуру: башни и пагоды, сады и парки, павильоны и дворцы. Он понимал и чувствовал живопись, музыку и каллиграфию, и даже искусство лодочников, переправляющих через реку, вызывало его восхищение. Ли Бо — поэт иного склада. В его руках трудно вообразить резец гравера, потому что вдохновение поэта спонтанно, сиюминутно, подчинено даосскому принципу «самоестестаенности» (по-китайски "цзы жань"). Ли Бо берет кисть лишь в моменты высшего поэтического озарения, высшего взлета фантазии, чтобы стихотворение — готовое от первой до последней строки — легло на бумагу. Поэта манит не столько будничное и обычное, сколько «удивительное» и «необычное»: редкие камни, причудливо изогнутые сосны, странные очертания гор, таинственный свет луны. Воображение Ли Бо с готовностью откликается на загадочные ночные звуки — шум ветра, крик обезьян, и поэт уходит "искать удивительное", поднимаясь высоко в горы или углубляясь в чащу леса. «Удивитепьное» для Ли Бо — это некая грань, на которой видимый мир вещей и явдений соприкасается с невидимым миром, тот барьер, который надо преодолеть, чтобы оказаться в волшебной стране. На грани «удивительного» поэт ощущает родство со всей вселенной, такой необъятной и в то же время способной уместиться на его ладони. Космический поток бытия подхватывает поэта, и тогда все становится единым и вечным — деревья, травы и сам Ли Бо. Природа отвечает поэту тем же, с чем он обращается к ней: она видит и слышит, чувствует и понимает.

Многие китайские поэты и художники, воспитанные в традициях буддизма и даосизма, стремились к состоянию "отсутствия Я" (такое понятие часто встречалось в философских текстах) и, создавая стихотворение или картину, стирали знаки собственной личности, гасили свои чувства и мысли. Ли Бо (точно так же, как и Ду Фу) — не из их числа. Пылкий, романтичный, необузданный, он подчас доходит до эгоцентризма в выявлении собственного Я, не смущаясь самых «взвинченных» гипербол. Китайские критики со снисходительной улыбкой принимают заверения поэта в том, что его седые волосы свисают на три тысячи (!) саженей; а некоторые из исследователей даже называют Ли Бо "хвастливым, грубым, распущенным, безответственным и лживым". Подобные оценки возникают от недопонимания особенностей китайского средневекового эгоцентризма или, вернее, понимания его на современный западный лад. Между тем в Ли Бо воплощен национальный характер чудака и романтика, всем своим поведением протестующего против догм официальной морали. Ли Бо и Ду Фу обращались ко многим жанрам средневековой словесности — не только поэтическим, но и прозаическим. В традиционном Китае не существовало резких различий между стихами и прозой на классическом литературном языке (зато резко различались классическая и простонародная литературы), и некоторые жанры — к примеру, длинные описательные «оды» — можно в равной мере отнести и к прозе и к поэзии. Ли Бо и Ду Фу оба отдали дань красочному многословию старинной «оды», но прославились они прежде всего своими стихами. Само китайское слово «стихи» ("ши") происходит от названия одного из древнейших поэтических памятников — "Книги песен" ("Ши цзин"), и, таким образом, оно как бы освящено авторитетом многовековой традиции. Во времена династии Тан традиционные формы стиха сохранялись и поэты охотно ими пользовались, создавая произведения простые и безыскусные, близкие по духу народной песне. Но наряду со "стихами старой формы" танские поэты активно осваивали и "современную форму стиха", более напряженную по своей структуре, требовавшую соблюдения строжайших правил рифмовки, параллелизма (средние строки стихотворения как бы зеркально отражали друг друга), чередования тонов (в китайском языке каждый иероглиф произносится определеяным тоном — ровным, падающим или восходящим, и теоретики "современной формы" призывали поэтов подбирать слова с таким расчетом, чтобы в строке возникал законченный музыкальный рисунок и стихи словно бы пелись на заданную мелодию). Оба наших поэта мастерски владели "современной формой стиха", — их отточенные четверостишия и восьмистишия по своей завершенности и строгой упорядоченности всех элементов не уступают знаменитому итальянскому сонету. Не менее искусно они обращались и с формой древней народной песни; особенно это касается Ду Фу, чьи "стихи старой формы" произвели настоящий переворот в китайской поэзии. Согласно традиционному взгляду на народные песни, сформировавшемуся еще во времена "Ши цзина", в них звучал голос народа — вот почему императорами династии Хань (III в. до н. э. — III в. н. э.) была учреждена специальная Музыкальная Палата, занимавшаяся сбором и систематизацией песенного фольклора. Правители Китая судили по песням о настроениях среди своих подданных, и Ду Фу как бы воспользовался этим традиционным жанром, чтобы рассказать о народных бедах и тяготах. Поэту удалось сплавить форму древних песен с острейшим современным содержанием, насытив их приметами дня, живыми и образными деталями. Вот, например, слова одного из персонажей "Песни о боевых колесницах", воина, посланного на бессмысленную войну с тибетцами:

У Ли Бо и Ду Фу различные поэтические стили, и хотя к китайской поэзии вряд ли применимо определение "стиль — это человек" (точнее было бы сказать: "стиль это традиция"), индивидуальность каждого из поэтов посвоему выразилась в их творчестве. Ли Бо — поэт яркого, романтичного, экспрессивного стиля, особой словесной утонченности, фантастических образов, отображающих не столько мир вещей, сколько "вторую реальность" воображения. Точность языка у Ли Бо не внешняя, а внутренняя. В выборе слов им руководит мгновенный интуитивиый импульс, внезапная догадка, прозрение — поэтому кажется, что он всегда спешит, торопится в боязни не успеть за словом. Ду Фу более основателен в работе над языком, более рационалистичен, более точен во внешних деталях. Он поэт "первой реальности", хотя воображение подчас уносит его в мир фантастических образов. Мастерски использует Ду Фу элементы разговорной речи, придающие его стиху — в целом выдержанному по всем классическим канонам — особую стилевую окраску. Изящнейший и утонченный в одних строках, он становится простым и грубоватым в других, как бы воссоздавая тот "Великий Ком" (понятие из древнекитайского трактата "Чжуанцзы") жизни, в котором простое и грубое соединено с возвышенным и прекрасным… В императорских дворцах средневекового Китая устраивались секретные кладовые, в которых хранились древние сокровища, редкие и необыкновенные вещи. Поэзию Ли Бо и Ду Фу тоже можно сравнить с такой сокровищницей, но не секретной, а открытой для всех. Было время, когда Ли Бо и Ду Фу читали только на родине, теперь же — благодаря многочисленным переводам — их стихи известны во всем мире. Ли Бо и Ду Фу сравнивают с Шекспиром, Петраркой, Некрасовым, Тютчевым, их лучшие строки считают достоянием мировой культуры.

ЛИ БО

I. СТИХИ О ПРИРОДЕ

Имя Юань Даньзю, близкого друга Ли Бо, известно тем, что император Сюаньцзун (712–756) ценил его познания в области "искусства продления жизни" и часто приглашал во дворец для бесед.

Шу — древнее название обширной области, расположенной на территории современной провинции Сычуань.

Покрытые инеем колокола — по преданию, эти колокола сами начинали звучать в осеннюю пору, когда в горах выпадал иней.

Ручей Лофутань, протекающий по территории современной провинции Шрцьси назван так в честь древней красавицы Ло Фу — героини поэмы "Туты на меже".

Айва — очень кислая; поэт же вынужден целыми днями смотреть на гору Айвы, поэтому он и пишет, что у него «кисло» на душе.

Боди — крепость на реке Янцзы, на берегах которой много обезьян.

Тысячу ли. — Единицей измерения длины в Китае была ли, равная приблизительно 0,5 км.

Синьань — река, о которой говорили, что в ней виден на дне каждый камушек.

Се Тяо — знаменитый поэт V в., мастер пейзажной лирики. Служа губернатором в Сюаньчэне, Се Тяо построил башню в северной части города, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Ли Бо очень любил стихи Се Тяо и, оказавшись в Сюаньчэне, конечно же, не мог не подняться на построенную им башню.

Местность Хуайхай находилась на юге Китая, поэтому снег выпадал там очень редко. Фу Ай: один из близких друзей Ли Бо, находившийся в это время на севере.

"Лянского князя пиры" — Князь древнего удела Лян любил устраивать пиры во время снегопада, приглашая известных поэтов и литераторов. Среди его гостей был знаменитый поэт Сыма Сянжу (II в. до н. э.). Инжунсунская песня поэта Сун Юя (III в. до н. э.) воспевает весенний снегопад.

Река Усмиренных Цянов получила свое название по имени одного из горных племен, враждовавших с Китаем.

Чистые Ручьи, Три Бездны — названия водных путей, по которым плыл Ли Бо, направляясь к местности Юйчжоу.

У и Юэ — названия двух древних царств. Китайские поэты очень часто употребляли древние названия различных местностей, где им доводилось бывать.

Луян — древний полководец, который, по преданию, остановил заход солнца взмахом копья, чтобы до наступления темноты завершить битву с царством Хань.

II. ВСПОМИНАЯ РОДИНУ

Сравни с переводом В. М. Алексеева, озаглавленным "Думы в тихую ночь":

Лоян — город в провинции Хэнань. Во времена Ли Бо Лоян по-прежнему оставался Восточной столицей империи (этот статус город получил еще в 1 в. н. э.), хотя императорский двор и главные правительственные учреждения находились в Западной столице — городе Чанъани.

"Сломанные ивы" — так называлась мелодия, которую Ли Бо мог часто слышать в домах своих знакомых, в харчевнях и винных лавках. Грустное звучание мелодии ассоциировалось с разлукой.