"Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог, не морщась, выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты - свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха - себе приписать его; в случае же отказа - очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Одни страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни. от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: "Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание". Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, что отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России, и потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим ".
Сталин захлопнул книгу и отложил ее в сторону. Ему вдруг показалось, что прочитанные сейчас им строки, написанные гением, потому бессмертны, что они касаются и его - Сталина. Аналогии возникали сами собой; он им не очень доверял, но, невольно вторя Толстому, спрашивал: "Неужели это я допустил до Москвы Гитлера и когда ж это я сделал? Когда не послушался совета Шапошникова и перед войной передислоцировал главные силы западных округов из укрепрайонов старой границы на новую границу? А может, еще раньше? Нет, моей ошибки тут не было. Не по моей вине Гитлер подошел к Москве. И что проку искать сейчас виновных. Теперь важно другое: не сдать Москвы, выстоять, чего б это ни стоило, сделать невозможное возможным. Важно, чтоб эта мысль стала главной для каждого генерала. Жуков это понимает. На этого можно положиться. У него есть свои убеждения, которые он всегда готов отстаивать. Может возражать, спорить, доказывать, даже если и не прав. Ершист, упрям, прямолинеен…"
В половине шестого он разделся и лег в постель, включив у изголовья ночник. Что-то давило на мозг, и это отдавалось во всем теле. Не головная боль, а что-то другое, непонятное и труднообъяснимое. "Возможно, усталость…" - подумал он. И тогда представил себе бойцов и командиров, которые в эту морозную ночь, не смыкая глаз, сидят в окопах, отражают атаки врага. Каково им? И снова вспомнил командармов Говорова и Рокоссовского. Подумал: "Они тоже устают". До Говорова пятой армией командовал Лелюшенко. Он ранен на Бородинском поле и сейчас находится в госпитале. Каково его состояние, вернется ли снова в строй? Надо поинтересоваться, позвонить ему, подбодрить теплым словом. Вспомнил, какой усталый вид был сегодня у Василевского. Конечно же не высыпается - небось нарушает установленное для него время отдыха: спать с четырех до десяти часов. Определенно нарушает. Он поднялся, протянул руку к телефону. Услыхав в трубке голос Василевского, спросил:
- Вы чем сейчас занимаетесь, Александр Михайлович?
- Кой-какие материалы просматриваю, товарищ Сталин.
- Просматриваете… А почему вы не соблюдаете установленный распорядок?
- Я не понял вас, товарищ Сталин, - в некотором затруднении после паузы отозвался Василевский.
- Вы должны сейчас спать. От четырех до десяти. И без напоминаний. Спокойной ночи.
Он засыпал медленно, тяжело, и не было четкой границы между сном и бдением, была полудрема, неясная, расплывчатая и зыбкая, как туман, и в ней продолжала свою работу беспокойная мысль, постепенно переходя от неутешительной реальности в еще более жуткие, порой кошмарные сновидения, от которых он всполошенно просыпался. И в ту же минуту сновидение смывалось в памяти бесследно, лишь один маленький кадр на какое-то время оставался: он хорошо помнит, как во сне искренне и нежно говорил кому-то из полководцев, стройному, высокому и красивому: "Ты меня прости. Виноват я и не я". Ему казалось, что в этом "я и не я" крылось что-то особое, значительное, полное глубокого смысла. Ему было приятно от собственных слов "ты меня прости", произнесенных во сне, потому что наяву он никогда ни за что ни у кого не попросил бы прощения.
Придет время, кончится война, отзвучат победные литавры, и знойным летним днем он пригласит к себе на дачу маршала Рокоссовского. Встретит его не сам, встретит комендант и проводит в прохладную гостиную. Потом откроется дверь - и в гостиную войдет он, Сталин, какой-то по-домашнему простой, с охапкой белых роз в исцарапанных руках - видно, не срезал, а ломал обнаженными руками, - и скажет, пряча застенчивую улыбку:
- Константин Константинович, я понимаю, что ваши заслуги перед Отечеством выше всяких наград. И все же я прошу вас принять от меня лично вот этот скромный букет.
Пораженный и растроганный таким неожиданным вниманием маршал поднесет к своему еще моложавому лицу белые благоухающие розы и тайком уронит в букет светлую слезу.
…Сталин встал, как всегда, в полдень и в тринадцать часов уже слушал доклад о положении на фронте. Потом попросил Поскребышева узнать о состоянии здоровья генерала Лелюшенко и, если возможно, соединить его с ним по телефону.
В Казани в военный госпиталь приехал первый секретарь обкома партии и сразу - в палату к генералу Лелюшенко. Обычный в таком случае вопрос: как самочувствие и сможет ли раненый доехать до обкома к аппарату ВЧ, мол, с генералом будет говорить Москва. Состояние здоровья Дмитрия Даниловича позволяло совершить такое путешествие в машине от госпиталя до обкома. И вот телефонный звонок и знакомый голос:
- Здравствуйте, товарищ Лелюшенко. Как себя чувствуете?
- Хорошо, товарищ Сталин. Здравствуйте.
- Кость не задета?
- Немного.
- Спокойно лечитесь и слушайтесь врачей. Желаю скорейшего выздоровления и возвращения в строй.
И все. Минутный разговор. Но раненый генерал вдруг почувствовал себя окрыленно. А Сталину казалось, что этим минутным разговором он снял со своей души частицу какого-то давящего на совесть груза…
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
К концу октября операция "Тайфун" захлебнулась. За месяц ожесточенного сражения за Москву группа армий "Центр" понесла столь тяжелые потери в людях и боевой технике, что командующие армиями потребовали от Бока передышки, без которой они считали невозможным дальнейшее наступление. Сначала Бок и слышать не хотел о передышке: он боялся остановиться по двум причинам. Во-первых, приостановка наступления может ослабить моральный дух армии. Это его пугало пуще всего, ибо, как он считал, падение морального духа войск подорвет веру в непобедимость немецкой армии и одновременно породит страх перед неприятелем, что может привести к катастрофе. Во-вторых, приостановка наступления даже на непродолжительное время дает противнику гораздо больше преимуществ: русские укрепят занимаемые позиции, подтянут резервы, произведут перегруппировку. И все же под сильным нажимом командующих армиями он согласился дать двухнедельную передышку, но перед этим 30 октября издал приказ о новом, решающем наступлении на Москву не позднее 12 ноября. Впрочем, передышка эта вовсе не означала затишья по всему Западному фронту. На отдельных участках и в первой половине ноября шли ожесточенные бои, в том числе и в полосе обороны пятой армии.
26 и 27 октября полк майора Спасского при поддержке противотанковой, зенитной и реактивной артиллерии решительной контратакой выбил немцев из Якшина, Болдина, Выглядовки и Брикино, но закрепиться не смог, не хватило силенок… И днем 30 октября пехотный полк фашистов при поддержке семи танков ринулся на Брикино и к вечеру снова занял деревню. Это известие встревожило Полосухина, и он приказал Спасскому 31 октября во что бы то ни стало вернуть Брикино. Майор Спасский сам повел полк в атаку и был тяжело ранен. Немцы успели укрепиться вокруг деревни, жесточайший бой шел в течение недели. Ночами в Брикино врывались наши бойцы, а днем их выбивали немцы. И так много раз дотла сожженная деревня переходила из рук в руки, и только 8 ноября здесь наступило затишье: обе стороны, измотанные непрерывными боями, уже не могли наступать и заняли оборону - то, чего так боялся фельдмаршал Бок. Он упрекал командующих армиями в том, что в операции "Тайфун" они игнорируют боевой опыт недавнего прошлого: стремительность, натиск, быстроту.
Близилось 12 ноября - дата, назначенная Боком для решающего броска на Москву, а Клюге докладывал, что его армия к большому наступлению еще не готова, и вообще он давал понять, что не верит в успех этого наступления. Такое настроение было не только у Клюге.
12 ноября небольшой белорусский городок Орша, расположенный на перекрестке многих железнодорожных путей, до основания разрушенный и сожженный, был неожиданно наводнен эсэсовцами. Особенно много черных шинелей появилось в районе железнодорожного узла. Местные жители с тревогой ожидали чего-то страшного - неспроста же понаехало сюда столько головорезов. На каждом шагу - патруль, участок одной железнодорожной ветки вообще оцеплен солдатами с овчарками. Вокруг него создано кольцо из зениток. Что-то серьезное замышляют фашисты… Но что? Думали, гадали, да так и не догадались.
Вечером в Оршу прибыл специальный поезд Гитлера, а на другой день с утра в салон-вагоне фюрера началось совещание высшего командного состава, на котором присутствовали главком сухопутных войск фельдмаршал Браухич, его начальник штаба генерал Гальдер, командующий группой "Центр" Бок, командующий группой "Юг" Рундштедт, командующий группой "Север" Лееб, а также командующие полевыми и танковыми армиями. Цель совещания - влить силы в затухающий "Тайфун". Гитлер хотел разбить нездоровые настроения среди некоторых высших военачальников и поддержать наступательный дух Бока. Тем не менее он призвал откровенно высказать свои мнения по поводу дальнейшего ведения войны. Ему необходимо было знать настроение генералитета.
Первым взял слово генерал Гальдер. Опытный политикан, старый военный волк и верный служака вермахта, он знал настроение и своего непосредственного начальника Браухича, и Гитлера и ни в коем случае не собирался перечить ни тому ни другому. Он считал, что наступление на Москву должно продолжаться. Правда, он тут же делал оговорку:
- Укомплектование войсковых частей ниже среднего уровня, в особенности танками. Противник по численности не уступает нашим войскам, однако в настоящее время вести наступление он не способен.
Клюге бросил иронически-вопросительный взгляд на Рундштедта, и тот в ответ только пожал плечами. Командующий резервной армией генерал Фромм наклонился к Клюге и шепнул на ухо:
- Советует наступать, а в успех не верит. Ему бы у Риббентропа служить.