- Ты только посмотри, Сашенька! Вот это да-а! Какой человечище! Вспомнил. Это же чудо! Сам Жуков Георгий Константинович! А надпись - какая мысль! Прочти, вдумайся: вся наша жизнь - Бородинское поле, на котором решается судьба Отечества. Что это значит? А то, что битва за судьбу Отечества продолжается, только она принимает разные формы. Помнишь у Блока: "И вечный бой! Покой нам только снится…" Да, Сашенька, нет покоя бойцам, потому что время беспокойное, трудное время.
Он внезапно умолк. Потом резко прихлопнул книгу "Воспоминания и размышления" широкой ладонью с растопыренными крупными пальцами, поднял на жену вдруг повеселевший взгляд и, как непоколебимо честный человек, сказал, щуря лукавые глаза:
- Тут есть интересные высказывания Жукова о Сталине. Мне говорили. Что ж, будем читать. Это очень важно для истории - что говорит один полководец о другом полководце.
Александра Васильевна замечала, что в последнее время муж все чаще предавался подобным размышлениям вслух. Он испытывал потребность излить свою душу, высказать наболевшее. Для этого пользовался самым неожиданным предлогом. И потому она не очень удивилась его словам о Сталине. Она понимала, что разговор о Жукове еще впереди, когда будет прочитана книга. В жизни генерала Макарова эти две выдающиеся личности занимали особое место. К ним у него было свое, особое отношение. В его кабинете на стене, в бронзовой рамочке, висела фотография: генералиссимус Сталин и маршал Жуков стоят на трибуне Мавзолея во время Парада Победы. Они с гордостью смотрят на проходящие по Красной площади сводные батальоны всех фронтов, возглавляемые маршалами и генералами. На фото только Сталин и Жуков да частичка гранитной трибуны. Есть что-то глубоко символическое в этом снимке, по крайней мере это больше, чем кадр великой истории. Макаров дорожил этой, как он считал, уникальной фотографией. Но еще больше он дорожил уникальной скульптурой. На письменном столе Глеба Трофимовича стоит отлитая из матового фарфора скульптурная группа: Сталин и Василевский. Верховный Главнокомандующий сидит в кресле, сосредоточенно склонившись над развернутой на коленях оперативной картой. Начальник Генерального штаба маршал Василевский стоит рядом и дает какие-то пояснения. Скульптор Борис Едунов - великолепный жанрист и портретист - с поразительной душевной теплотой и психологической достоверностью передал непринужденность атмосферы и характера персонажей. Эту уникальную скульптуру генерал Макаров приобрел по счастливому случаю. И теперь вот еще драгоценный подарок: книга Жукова.
Генерал не выпускал ее из рук, и Александра Васильевна догадывалась, что он сегодня не пойдет в спальню, останется в своем кабинете и будет читать эту книгу всю ночь.
- Ты здесь будешь спать?
- Да, да, Сашенька, здесь. Хочу почитать.
Он начал читать не с начала, не с первой главы, а с описания битвы за Москву. Читал, а в душе поднималась какая-то горячая упругая волна, подступала к сердцу, вздымала грудь. Это были и его, Глеба Макарова, воспоминания, не написанные на бумаге, но заново воспроизведенные в памяти. И хотя в книге Жукова не упоминалось имя командира полка Макарова, он не был в обиде на автора и многие страницы относил на свой счет, на счет 32-й дивизии Виктора Ивановича Полосухина, на счет пятой армии, которой тогда командовали генералы Д. Д.Лелюшенко и Л.А.Говоров. Его поразили и восхитили слова Жукова, сказанные по адресу Сталина. Как известно, в годы войны Жуков пользовался безграничным доверием Сталина, который высоко ценил в нем полководческий гений. И тем более прискорбно, что после войны прославленный маршал попал в немилость к Сталину. Но Жуков не затаил обиды и в своих воспоминаниях с откровенностью солдата, великодушием и мудростью Гражданина писал: "…на протяжении всей войны И. В. Сталин вместе с Центральным Комитетом партии и Советским правительством твердо руководил страной, вооруженной борьбой и нашими международными делами… Как военного деятеля, И. В. Сталина я изучил досконально, так как вместе с ним прошел всю войну. И. В. Сталин владел вопросами организации фронтовых операций и операций группы фронтов и руководил ими с полным знанием дела, хорошо разбираясь и в больших стратегических вопросах. Эти особенности И. В. Сталина как главнокомандующего особенно проявились, начиная со Сталинграда. В руководстве вооруженной борьбой в целом И. В. Сталину помогали его природный ум, богатая интуиция. Он умел найти главное звено в стратегической обстановке и, ухватившись за него, оказать противодействие врагу, провести ту или иную крупную наступательную операцию. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим".
- Великие и умные великодушны, они могут во имя правды подняться над личным; дураки и ничтожества мстительны и злопамятны, - вслух размышлял Макаров над прочитанным. Он не спешил листать страницы, не мчался галопом по тексту; он вдумывался и часто, оторвавшись от чтения, прикрывал глаза и погружался в размышления. Он думал над превратностями судьбы. Жуков был его кумиром, и Макаров считал, что в образе этого полководца и гражданина воплотились лучшие черты русского характера. Он вспоминал, как однажды, отдыхая в Крыму в военном санатории, встретился с Жуковым. В то время маршал уже был, что называется, не у дел. Он приехал отдыхать вместе с женой, дочерью и тещей. Его никто не встречал. У закрытых на замок железных ворот санатория он со своей семьей появился в неурочное время: в так называемый мертвый час. Маршал, одетый в штатский костюм, стоял у закрытых ворот в некотором затруднении. Полководец, перед армиями которого открывались ворота немецких городов и крепостей, был слегка смущен перед воротами санатория, на которых висел увесистый замок, а за воротами, у пивной палатки, стояла группа отдыхающих офицеров, по-своему использовавших время мертвого часа. Они, как и маршал, были в штатском, но их выправка, их мужественные, решительные лица говорили о том, что это были боевые майоры, подполковники и полковники.
- Товарищи, - обратился к ним маршал, - как пройти на территорию?
Другой проход, открытый во время мертвого часа, был с противоположной стороны. Но… Офицеры переглянулись. Это было какое-то мгновение, не требующее слов. Лишь один молодой статный полковник с красивым бронзовым лицом сказал:
- Минуточку, товарищ маршал.
И не успели маршал и его спутники, что называется, опомниться, как четыре офицера одновременно с обеих сторон подхватили створчатые железные ворота, подняли с петель и бросили к ногам изумленного и до слез растроганного полководца. И тот же статный полковник, сделав выразительный жест в открытые ворота, сказал:
- Пожалуйста, товарищ маршал, входите!
Все это происходило на глазах Макарова, и он очень пожалел, что не был в числе четырех офицеров, снявших с петель ворота. Но ему хорошо запомнилось взволнованное, растроганное лицо маршала и блеснувшие благодарной влагой непокорные глаза.
В четвертом часу пополуночи Глеб Трофимович захлопнул книгу и, прежде чем выключить у изголовья хрустальное бра, еще раз взял фотографии, присланные из США. В доме и за окном стояла глубокая тишина. Александра Васильевна и Лена уже давно спали. Не спеша он рассмотрел фотографию дочери. Дородная блондинка с курносым славянским лицом смотрела уверенно и гордо. "Вся в меня", - приятно подумалось Макарову. Затем он снова взглянул на фотографию первой жены. Как вдруг ему почудилось какое-то едва уловимое движение на скорбном лице Нины Сергеевны, движение, похожее на мгновенно пробежавшую тень. И теперь в печальных и строгих глазах ее он увидел непреодолимую боль и тихую досаду, обращенную именно к нему, ее первому мужу. Он не чувствовал за собой никакой вины и все же испытывал необъяснимую, подсознательную неловкость. Подумалось: "А ведь не написала мне, ограничилась холодным приветом. А могла бы написать".
Глеб Трофимович ошибался: Нина Сергеевна написала. И письмо свое послала в один день с Наташей. Когда Валя Макарова вечером возвратилась домой, письмо, ^адресованное Святославу, лежало в почтовом ящике. Обратный адрес: "США Н. С. Раймон". Святослав еще не возвратился из командировки. Вообще-то Валя не имела привычки вскрывать корреспонденцию мужа, но на этот раз одолело чисто женское любопытство, тем более что, как она догадывалась, письмо не содержало секретов, и Святослав не будет в претензии.
В отличие от письма Наташи письмо Нины Сергеевны было написано от руки, мелким почерком, на четвертушке глянцевой бумаги. К письму была приложена фотография Нины Сергеевны с надписью на лицевой стороне: "Дорогому сыночку Славику от любящей мамы". От этой надписи веяло чем-то кладбищенским - подобные слова можно нередко встретить на гранитных надгробиях. Письмо было написано аккуратным, ровным почерком, без помарок: видно, переписывалось с черновика. И начиналось словами: "Родной мой сыночек, кровинушка моя… У меня уже нет слез, чтоб плакать на радости, - все слезы выплакала в горе. Счастливая судьба и твой брат Виктор помогли мне найти тебя в воскресших - благодарение богу… Я пишу, а рука дрожит, и нет слов у меня, чтоб выразить мою материнскую радость и рассказать о страданиях, которые выпали на мою долю. Как хочется мне поскорее увидеть тебя и обнять, мой милый мальчик, приласкать и приголубить. Узнаю ли я тебя, узнаешь ли ты меня, свою несчастную маму? Виктор рассказал мне, какой ты красавец, богатырь и лицом похож на Виктора, только кость у тебя пошире, отцовская, а глаза - как у брата твоего Виктора - мои. А еще есть у тебя младший брат Бен, Бенджамин. Тот похож на своего отца Оскара и внешностью и характером".
В письме было много эмоций и мало конкретного: о жизни своей Нина Сергеевна ничего не говорила и в то же время просила сына написать ей подробно о себе, о жене и детях - ее внуках. Она хочет выслать им посылку из одежды, но не знает размеров и просит сообщить. И здесь же вскользь, как бы между прочим, заметила, что сама она ни в чем не нуждается и живет в достатке. Было несколько слов о Викторе, о том, что он вернулся из Вьетнама больным, морально надломленным.
"Вот и еще одна свекровь у меня", - с улыбкой подумала Валя, глядя на фотографию Нины Сергеевны. Она хотела позвонить своему свекору Глебу Трофимовичу и сообщить о письме из Америки, но решила, что сегодня уже поздно и позвонит завтра, - в конце концов письмо адресовано Святославу, а он должен возвратиться из командировки только через неделю. Вскоре мысль о письме и ее авторе затерялась под напором других, более важных для Вали дум и размышлений, навеянных днем рождения Олега Остапова.
У Вали было хорошее, приподнятое настроение, и вместе с тем она испытывала тревогу и страх. Она смутно догадывалась, что где-то в глубинах ее сердца рождается чувство к Олегу большее, чем уважение. Чувство дружбы к Олегу родилось у нее давно, еще в годы их совместной работы на строительстве Дворца культуры в Подгорске. Тогда она восхищалась им как зодчим, которому были одинаково чужды как бескрылый шаблон, так и бесплодное трюкачество, когда формалистичное оригинальничание выдавалось за поиск и новаторство. Она разделяла его идейно-эстетические принципы, его взгляды на искусство вообще и архитектуру в частности, последовательность и твердость, с которыми он отстаивал свои позиции. Их объединяло единство вкусов и взглядов. Им было легко работать: Валя понимала Олега с полуслова, Олег понимал Валю. Для нее он был старшим товарищем и авторитетным наставником, с которым можно было советоваться по вопросам сугубо профессиональным. И она советовалась. Каждое его слово ей казалось особенно значительным, полным глубокого смысла, и она покорно следовала его советам. Установились доверительные отношения дружбы, и они мешали переступить рубеж. Он был старше ее на четырнадцать лет, и у нее тогда и в мыслях не было посмотреть на него глазами женщины и видеть в нем не заботливого и внимательного наставника, не уважаемого зодчего, а просто мужчину. Да он и сам для этого не подавал никакого повода. Его жена была родной теткой Святослава, и Валя по примеру мужа называла ее "тетя Варя". Чистая и светлая от природы, добрая и отзывчивая, Валя умела ценить в людях доброту и была бесконечно признательна Олегу за то, что он, поверив в нее, поручил ей, тогда еще желторотой девчонке, такое ответственное и почетное дело, как художественное оформление нового Дворца культуры. Доверил и помог отлично выполнить эту работу. Она везде подчеркивала, что именно Олег Борисович сделал из нее художника-монументалиста, работы которого получили широкое признание. И букет белых роз, подаренный сегодня Олегу, был знаком сердечной признательности и глубокого уважения. Но, как показалось Вале, Олег по-иному воспринял ее розы. Это была отрадная мысль. Она глубоко радовала и волновала, но волновала больше душу, чем чувства, порождая неизъяснимое блаженство. "А может, мне только показалось? - с сомнением спросила себя Валя. - Может, это я хочу чего-то большего, чем дружба?" И тут же, испугавшись такой крамольной мысли, зашептала про себя: "Нет, нет, нет… Дура я, дура".
Это было еще там, на даче, до того, как гости сели за стол. Но "крамольная" мысль продолжала ее преследовать, искушать, и когда разгорелся спор в вишневой беседке, она восхищалась Олегом. Но это еще не был окончательный подход к той запретной черте, у которой заканчивалась дружба и уважение и за которой уже начинались новые отношения. Она с благоговением ловила каждое слово, каждую фразу, произнесенную Олегом, и находила там гораздо больше смысла и значения, чем было на самом деле. Теперь она все исходящее от Олега воспринимала через призму своих чувств, а призма эта все окрашивала в розовые тона. Сегодня она уже не могла прямо смотреть на Олега, потому что взгляд ее был слишком откровенным и выразительным, в нем легко читались ее тайные чувства, и потому ее глаза лишь изредка, как бы невзначай, скользили по Олегу, а лицо при этом смущенно краснело. Олег провожал ее к железнодорожной платформе. Они шли вдвоем тропинкой через рощу, и белые стволы берез излучали мягкое сияние. Валя замедлила шаг, потом остановилась, переводя дыхание от нахлынувших чувств, и теперь уже смело, без боязни, подняла на Олега счастливый взгляд и сказала восхищенно:
- Какая симфония! Смотришь на эти березы - и кажется, музыку слушаешь, и боишься, что вот-вот она кончится.
- А ты обрати внимание на рисунок бересты: у каждого дерева - свой, неповторимый, - сказал Олег. - Деревья, они как и люди: каждое имеет свой характер, свою судьбу. А знаешь, Валенька, ты сегодня похожа на эти березы. Ты самая красивая женщина России. Тебе никто об этом не говорил?
Она молча покачала головой. Умные, полные любви глаза ее светились необъятным блаженством.
- И Святослав тебе об этом никогда не говорил?
- Нет. - И глаза ее, переполненные счастьем, весело, покорно улыбались, а лицо покрыл яркий румянец.
После этих слов почти весь путь до платформы шли молча, избегая рискованного разговора. Она тогда думала о своем муже: да, Слава ей никогда ничего подобного не говорил. Она считала его добрым человеком, умным, эрудированным и, по отзыву сослуживцев, толковым работником и хорошим товарищем. Так оно и было на самом деле. Святослав весь отдавался работе, службе, которой посвятил свою жизнь. По долгу службы он часто бывал в командировках, иногда довольно продолжительных. Человек спокойного, уравновешенного характера, он никогда не срывался ни на работе, ни дома, был всегда ровный и невозмутимый, сосредоточенный и уверенный в себе. В семье у них никогда не было никаких разладов или серьезных ссор. Казалось, все шло ровно, гладко: в доме был определенный достаток, росла дочь Галинка, умная, серьезная девчонка, были друзья - и его сослуживцы, военные, и ее институтские подруги - с разными судьбами. У одной не сложилась семья - разошлись, другого изводили семейные ссоры, третьи не ладили с родителями. У Макаровых же все, казалось, ладно, и Валя никогда не задумывалась, хороший у нее муж или плохой.
Святослав не говорил ей комплиментов, не баловал ласками и нежностью - а ей их ох как не хватало, - он словно не видел, какая она хорошая, красивая, ласковая и нежная. Он считал, что так и должно быть, само собой разумеется. Валю огорчала невнимательность мужа: сделала себе новое платье, на работе, женщины сгорали от зависти, мужчины отмечали - а муж даже не обратил внимания. Был день ее рождения, а он не только цветы не подарил - поздравить забыл. Было обидно и горько, но Валя прощала, находила объяснение невнимательности: мол, он весь погружен в работу, в серьезные дела, перед которыми и новое платье, и день рождения, и вообще семья - сущая мелочь. Оправдание было зыбким, она это понимала.
В народе говорят: как аукнется, так и откликнется. Черствость и невнимательность Святослава исподволь, постепенно оставляли горький осадок на душе Валентины, она тайно страдала, чувствуя, как черствеет ее душа, не находя ответа на ласки и тепло. Тонкая, чувственная женщина долго не может без взаимности, рано или поздно найдет ответный отклик, даже если и не будет искать его - сам отыщется…