— Резонов говорит — у меня талант, — сказал Лехович, искоса следя за выражением Гришиного лица.
Да, рисунок был хорош.
Но что Стрелецкому до этого рисунка? Он будет себе по-прежнему разгуливать в своем надушенном мундире, в жилете, ловко стягивающем круглый живот… Лицо Виктора Аполлоновича, его улыбка, походка, даже узкие штаны со штрипками — ну все в нем было теперь ненавистно Грише.
— Ты что? — насторожился Сергей.
— Ничего. — Грише уже не хотелось больше смеяться.
— Не нравится рисунок?
— Ты здорово рисуешь. Должно быть, у тебя и впрямь талант. Только знаешь что? Это похоже — кукиш в кармане показывать.
— Кукиш? В кармане? Ну нет, брат, не в кармане! Мои карикатуры по всему городу гуляют. В женской гимназии они побывали? Побывали. Верочку Головкину знаешь? Ее отец воинский начальник. Она ему показала моих «рысаков», так он, говорит, чуть не лопнул со смеху — он же толстый такой, — кричит: «Ой, не могу! А ксендз-то, ксендз! В попоне! А Мухин, батюшки!»
Сергей воодушевился и начал так кричать, подражая воинскому начальнику, что крики пробудили любопытство маленького Жмиля. В дверях появилось его пухлое лицо с широко раскрытым ртом.
— Тебе чего? — закричал на него Лехович.
— Я уже погулял, — кротко ответил мальчик.
— Погулял? Садись тогда, переписывай. Вот это стихотворение. Да, да, не ленись.
Помолчав, Гриша спросил Сергея вполголоса:
— А тебе не попадет за это?
— За что? Кто узнает?
— Да вот… как ее… Верочка эта, знает же.
— Ну что ж. Знает. И не выдаст! Из гимназисток никто не выдаст. А уж про нашего брата и говорить нечего. Ты выдашь?
Гриша даже не ответил на недостойный вопрос.
— А кому знать не надо, тот и не знает, — продолжал Сергей.
— Резонов знает?
— Ни в коем случае.
— А про талант он почему сказал?
— Он другие мои рисунки видел. Я в прошлом месяце сосну нарисовал. Позади сосны — солнце заходит. Ну, вот ему понравилось. Осенью, говорит, будут выставлены в гимнастическом зале лучшие картины учеников старших классов: он обещает допустить меня на выставку, если я нарисую что-нибудь путное. Ну, я-то уж нарисую! — закончил Лехович самоуверенно. — Скоро на масло перейду.
— Куда, на что перейдешь?
Грише представилось коровье масло.
— На масляные краски. Холст куплю, летом начну писать маслом.
17
Оттепель, как это часто бывает в Прибалтике, удержалась надолго.
Все так же падали с крыш лазоревые капли, и солнце светило, и издалека, из-за реки, прилетал вольный ветер — пахло свежестью, сосной, талым снегом.
Санный путь потемнел, лужи по обочинам разлились широко — в целые озера, — и в них отражался жемчужный свет высоких облаков.