— Сядешь вон там. И напишешь что следует. Поживее!
Гриша оглянулся: у стены стоял закапанный стеарином круглый столик, на нем — канделябр с оплывшей свечой, чернильница-мухоловка…
— А могу я отказаться, не писать ничего? — спросил Гриша. — Я не знаю ничего, значит и писать не о чем.
— Нет. Не можешь! — хрипло отозвался пристав не глядя.
— Мне нечего писать.
— Молчать! — крикнул пристав. — Ты где находишься? Приказано написать, значит исполняй!
Пристав снова уткнулся в свои бумаги, а Гриша сел за круглый, закапанный стеарином столик.
Столик не только был грязен — от него почему-то резко пахло клопами.
Гриша подивился себе: как может он замечать сейчас все эти мелочи?
Надо было обдумать, как ему поступить. Что, если ничего не писать? Ничего не знаю, писать не о чем. Неужели его в тюрьму за это посадят? Не в чем его обвинять! Никто не видел, как он относил листовки в дом Персицев. Никто не знает, зачем он встретился вечером на берегу Двины с Талановой.
Да если и посадят в тюрьму, ну что ж… он не испугается. «Слишком мелкий случай для драки»… Опять возникло перед ним лицо дяди Ота, спокойные глаза с усмешкой…
Нет, надо написать. Но только то, что он может повторить устно любому жандарму.
И Гриша старательно вывел на листе бумаги:
Кончив писать, Гриша подал листок приставу. Тот, не читая, буркнул:
— Можешь идти!
52
Куда пойти? К кому?
После того, как уехал Ян и арестовали дядю Ота, кто оставался самым близким для Гриши человеком в этом городе? Незаметно Гриша очутился у ворот дома, где жил Довгелло, постоял там, раздумывая, и повернул в сторону — к Даугаве. Что мог бы ему посоветовать Вячеслав, его однолеток?
Русень! Вот с кем лучше всего потолковать.
Но для этого нужно дождаться ночи.
…Апрельский влажный ветер дул навстречу. Полноводная после недавнего ледохода Даугава как бы застыла, разлившись вширь. Только по воронкам пенной воды, бешено кружившейся кое-где на поворотах, виден был неукротимый бег реки.
Долго стоял Гриша на знакомом берегу.
Совсем один он в этом городе, вдали от родных, и нет у него теперь ни Яна, ни дяди Ота…
Но он не чувствовал себя одиноким и слабым.
Ручьи ищут путей, пробиваются незаметно, с железным упорством к могучей реке народного движения. Пусть малой каплей станет Гриша в таком ручье — все равно он нашел свое место в жизни; как же может он чувствовать себя одиноким?
…Затемно позвонил он у знакомого, украшенного лепными гирляндами подъезда, и так же, как в прошлый раз, ему отворил смирный на вид, тихий Русень.
Гриша прошептал:
— Мне надо с вами поговорить.
Русень зорко глянул вверх — хорошо освещенная лестница была безлюдной, — сказал:
— Сейчас!