— Ученик Шумов живет под вашим присмотром?
— Ну да, конечно.
— А разрешение держать на квартире учеников-постояльцев у вас имеется?
— Он не постоялец. Он мне как родной!
— Родной… вот как. Он — Шумов. Значит, русский. А вы? Редаль Оттомар? Так вы себя назвали? Значит, инородец.
Оттомар Редаль вспыхнул. Сдержался. И спокойно сказал:
— Он сын моего товарища. Вернее, товарища моего брата.
— «Товарища»? Это слово пора бы вам забыть!
— Почему? Хорошее слово.
— В девятьсот пятом году оно было «хорошее».
— О нет. Еще раньше. Я читал в одной книге: так назвал Петр Первый своих соратников.
— Ну, знаете ли! То Петр Великий, а то Редаль…
— Редаль малый. Ну что ж, и все-таки у меня есть товарищи. Так вот: сын одного моего… скажем, доброго знакомого живет у меня как родной…
— Ничего к сказанному мною я добавить не могу.
И Саношко, снова взглянув на часы, ушел.
— Как вы стерпели, дядя От? — воскликнул Гриша, услыхав об этом разговоре.
— Слишком мелкий случай для драки, — коротко ответил Оттомар Редаль.
И, отыскав в шкафчике аккуратно завернутую в белую бумагу книжку, начал читать по ней еще лежавшему в постели Грише…
А к вечеру принесли письмо. Гриша узнал крупный отцовский почерк. Обрадовался: вести из дому приходили редко.
На серой бумаге большими, неровными буквами было написано:
«Дорогой сынок, а у нас беда — крепко захворал Ефимка, застудил горло в нашей бане, в ней летом-то хорошо, а зимой дует в каждую щель. Не знаем, как и быть. Ты не горюй, а я-то сам пишу тебе с горя: написал — и будто легче стало».
Дальше шли строки о делах повседневных: отец спрашивал, как у сына с обувью, не надо ль денег на починку, передавал поклоны…
Все кругом стало каким-то пустым и серым.
Никак не удавалось собраться с мыслями, беда казалась смутной. Больше всего жалко было мать. Как ей-то трудно теперь!
Потом хлынуло на него горькое чувство своей вины перед маленьким братом.
Мало ласки видел от него Ефимка!
«Гришин я кто?» — «Орёлик степной…»
Может, и нет больше на свете орёлика степного, нет колокольчика звонкого!
Вернуть бы лето — целыми днями слушал бы Гриша родной голос.
Неотвязные горькие мысли не покидали его и дома и в училище — он пошел туда, быстро одолев болезнь.