Капитан Даннинг осадил ротного писаря (который расхохотался, глядя на все это) и сказал Баптисте, что посмотрит, что можно сделать. Но когда он все обдумал, то пришел к выводу, что не может направить туда более ценного человека. Дела маленького Баптисте шли все хуже. Лошади, казалось, чувствовали его страх и пользовались этим. А через две недели, когда он пытался вывести из стойла огромную вороную кобылу, она проломила ему копытом череп.
В середине июля появились слухи, а потом и распоряжения, касающиеся смены лагеря. Бригада должна была передислоцироваться в пустой военный городок, расположенный в сотне миль к югу и там укомплектоваться до дивизии. Сначала подумали было, что их отправляют в окопы, и каждый вечер по центральному проходу между палаток стали бродить небольшие компании, развязно крича одна другой: «Ну само собо-ой!» Даже когда правда просочилась наружу, ее с негодованием отмели как предлог, призванный скрыть их истинное предназначение. Они упивались сознанием собственной значительности. Этой ночью они сказали своим девушкам в городе, что отправляются «пощупать немцев». Энтони какое-то время циркулировал среди этих групп, потом остановил маршрутку и поехал в город, сказать Дороти, что ему придется уехать.
Она ждала его на темной террасе в простеньком белом платье, которое подчеркивало юность и мягкость ее лица.
— О, милый, — шептала она, — ты так мне сегодня нужен. Весь день.
— Я должен тебе кое-что сказать.
Она, не замечая зловещего тона, усадила его рядом с собой на качающееся сиденье.
— Ну скажи.
— На следующей неделе мы уезжаем.
Ее руки, искавшие его плечи, замерли в темной пустоте, подбородок запрокинулся. Когда она заговорила, в голосе ее уже не было мягкости.
— Вас отправляют во Францию!
— Нет. Не с нашим счастьем. Перебрасывают в какой-то чертов лагерь в Миссисипи.
Она закрыла глаза, и Энтони увидел, как у нее подрагивают веки.
— Крошка моя, Дот, жизнь чертовски тяжелая штука.
Она плакала у него на плече.
— Чертовски тяжелая, чертовски, — повторял он бесцельно. — Лупит и лупит человека, пока не забьет до такой степени, что он уже и боли не чувствует. Это самое последнее и гнусное, что она может сделать.
Неистово, ошалев от страдания, она прижала его к груди.
— Господи, Господи! — шептала она потерянно. — Но как же это ты уедешь? Я умру.
Он все отчетливее понимал, что вряд ли удастся представить это расставание как обычный, слепой удар судьбы. Сейчас она была слишком близко, и ему не оставалось ничего, кроме как повторять: «бедная моя Дот… бедная моя Дот».
— И что потом? — спросила она уныло.
— Что ты имеешь в виду?
— Ведь ты для меня — вся жизнь. Прикажи мне умереть, и я прямо сейчас умру. Возьму нож и убью себя. Ты не можешь меня здесь оставить.
Ее тон начинал пугать Энтони.
— Всякое бывает в жизни, — проговорил он бесцветным голосом.
— Тогда я поеду с тобой. — Слезы струились по ее щекам. Губы тряслись от невыразимой тоски и страха.
— Хорошая моя, — бормотал он сентиментально. — Маленькая моя девочка. Неужели ты не понимаешь, что этим мы только отложим то, что все равно должно случиться? Через несколько месяцев я все равно уеду во Францию.
Она отпрянула от него и, стиснув кулачки, подняла лицо к небу.
— Я хочу умереть, — раздельно, словно выталкивая каждое слово прямо из сердца, произнесла она.
— Дот, — шептал он, чувствуя себя не очень уютно, — все забудется. Все пройдет, и боль утихнет. Я знаю, потому что однажды получил то, чего очень сильно хотел. Это было единственное в жизни, чего я сильно хотел, Дот. И вот, когда я получил это, оно обратилось в прах прямо у меня в руках.
— Ясно.
Поглощенный своими переживаниями, он продолжал: