– Исправить невозможно?
Мареев отрицательно покачал головой:
– Туда не доберешься.
Молчание воцарилось в камере.
– Надо сообщить Цейтлину, – глухо сказал Мареев.
Он встал перед Малевской, подняв на нее глубоко запавшие глаза, положил ей руку на плечо.
– Нина… Нас ожидают тяжелые испытания…
Малевская кивнула головой. У нее дрогнули губы.
Острой, щемящей болью сжалось сердце Мареева.
– Мы их вместе перенесем, Никита…
Мареев слегка пожал Малевской плечо и направился к люку.
В шаровой каюте Брусков стоял на стуле и внимательно глядел в аппарат.
– Можешь не продолжать, Мишук! – сказал Мареев. – Винт сломан на втором витке.
Брусков повернул голову и молча посмотрел на него. Потом, все так же молча, сошел со стула и поставил аппарат на стол.
– Та-а-ак! – протянул он. – Начинается последний акт?
Он нервно потер руки, постоял и направился к люку в нижнюю камеру.
– Не торопись с заключениями, – сказал ему вслед Мареев, подходя к микрофону.
Голова Брускова скрылась в люке.
– Алло! – позвал Мареев, переключив радиоприемник.
– Я здесь, Никита! – тотчас же ответил голос Цейтлина. – Как дела?
– Дела, Илюша, неважные. Колонны работают прекрасно, но обнаружилась новая неприятность: архимедов винт сломан на втором витке, нижняя часть отделилась совсем…
Из громкоговорителя послышались хриплые, нечленораздельные звуки.
– Что ты говоришь, Илья? – спросил Мареев. – Я не понял.
– Сейчас… Никита… – задыхаясь, говорил Цейтлин. – Сейчас… кашель… сейчас… Ну вот, прошло…
Он помолчал минуту и заговорил ясно, твердо и четко:
– На сколько вы можете растянуть свой запас кислорода?
– Максимум на семь-восемь суток.
– Так вот, слушай, Никита. Уже пятые сутки мы роем к вам шахту.
– Шахту?!
– Да, шахту!