— Нет, — сказала Лариса устало. — В таких случаях загорается яркая звезда, и три мудреца спускаются с холма. Если бы что-то было, это было бы уже очень заметно. Не сегодня-завтра рожать, ты понимаешь…
Света скорчила скептическую мину.
— Ах, ну да. Теперь тебе надо в монастырь уйти. Как это я забыла. А ты тут командуешь — шерсть летит клочьями. Никакого смирения.
Лариса натянула футболку, потом — джемпер, но всё равно было холодно. Застегнула джинсы.
— А ты не поняла?
— Да что?
— С ними можно разговаривать только так.
Света пожала плечами и покрутила пальцем у виска.
— Ну да, ну да. Вот выгонят тебя за хамство.
Лариса обернулась к ней от зеркала.
— Выгонят? Знаешь, слава богу, если выгонят.
Света снова пожала плечами и замолчала.
Антону почему-то казалось, что в комнате ужасно душно. Одеяло было тяжёлым, как мокрый мешок с песком, а подушку будто соломой набили. Обычно Антон засыпал сразу, как ложился, но сегодня…
Он даже встал и открыл форточку. Но в комнате стало холодно, и пришлось вставать, чтобы её снова закрыть. Голова тоже отяжелела, как пудовая гиря, вдобавок тошнило.
Ну уж нет, думал он в муторной душной дремоте. Пусть у меня сосут энергию, пусть хоть всю её высосут, но порчу я снимать не буду. Это я только поглядел, как это делается. А если бы поучаствовал?
Потом был клубящийся туман и падение куда-то вниз, в освещённое лампами дневного света серое помещение, где пахло, как в школьной библиотеке — старой бумагой и плесенью. И всё вокруг было заставлено рядами стеллажей с ящичками, вроде тех, в которых до изобретения компьютеров хранились архивы. И из-за стеллажа вышел Жорочка.
Антон посмотрел на него — и в липком ужасе видел, что лицо у Жорочки опухшее и синюшное, а вместо глаз гнилые дыры. Но этими дырами он смотрел очень цепко и пристально — и улыбался сизыми заплесневелыми губами.
— Антоша, ты чего такой мрачный? — сказал он и раздвинул губы ещё шире. Паучок выполз из угла рта и спустил шелковинку на воротник. — Ты что, думаешь, я умер? Что ты, мне мамочка не разрешает. Я буду долго-долго жить. Долго-долго. Потому что я правильно живу.
Антон попятился. Жорочка сделал к нему шаг.
— Антоша, ты не забыл, тебя мамочка просила зайти, — сказал он весело. — Мамочкин наставник так и сказал — пусть он ходит лучше к вам, чем к Ларисочке…
Антон развернулся и побежал. Он бежал, как часто бегают во сне — в вязком, тягучем, плотном воздухе, медленно-медленно, еле переставляя чугунные ноги, но Жорочка отстал. Вокруг были только ящички, ящички архива, а на каждом ящичке были написаны имя и две даты. Имя и две даты.
Как на могильной плите.
Антон, цепенея, взялся за круглую ручку одного ящичка и потянул на себя, понятия не имея, зачем он это делает. На ящичке было написано «Вьюркевич Сабина Геннадьевна, 1955–1998».
В ящичке лежала одна-единственная бумажка — кусок плотного белого ватмана. На нём пером, чёрной тушью было каллиграфически написано: «Серёженька, я тебя люблю, поцелуй от меня Надюшу. Спасибо за сирень».
Это что-то Антону напомнило и было по непонятной причине нестерпимо жутко. Но он выдвинул ещё один ящик, «Кондратьев Пётр Кириллович, 1985–2001». В нём обнаружился лист с корявой надписью той же тушью: «Мама, не реви, со мной всё по кайфу. Зато у меня теперь спина не болит, я даже в волейбол тут играл с пацанами».
Антон втолкнул ящик обратно — и тут его взгляд упал на надпись «Воронов Виктор Николаевич, 1980–2005(?)». Вопросительный знак? Умер в две тысячи пятом или?.. Антон открыл ящичек. В нём лежал листок с надписью тушью: «Лариса, я очень по тебе скучаю, прости меня и будь счастлива», жирно перечёркнутой красным маркером, и припиской красным, вкривь и вкось: «Не смей подписывать. Она дура. Я за тебя б…»
А за спиной вдруг раздались шаркающие шаги и голос:
— Антоша, мамочка свой архив даже мне смотреть не разрешает! Мамочкин наставник рассердится…
Антон резко обернулся. Жорочкин труп смотрел на него пустыми глазницами и улыбался…
Сидя в постели, Антон подумал, что наяву, наверное, не закричал. Мама с папой за стеной не проснулись. Было ещё совсем темно.