— Ты говоришь не то. Пол.
— Я говорю именно то, что ты хочешь услышать.
— Ты говоришь плохо. Пол. Мне даже как-то совестно за тебя.
— Зачем же ты приехал? Валяй к себе в Голливуд, тебя заждалась Элизабет.
— Ты похож на мальчишку, который нашкодил и не знает, как ему выйти из того ужасного положения, в которое он сам себя загнал…
— Зачем ты так? Хочешь поссориться?
— Не я хочу этого, — ответил Спарк.
— Почему же? Тебе выгодно поссориться со мной… Тогда от тебя окончательно отстанут…
— Ты плохо выглядишь, Пол… Знаешь, Эд Рабинович купил себе клинику, он лучший кардиолог, какие только есть, потому что добрый человек… Я сказал ему, что у тебя аритмия и сердце молотит, когда меняется погода, он ждет тебя, вот его карточка, возьми…
— Ты очень заботлив. Только я не знаю никакого Рабиновича.
— Знаешь. Вот его визитная карточка, возьми, пригодится… Он воевал, потом поселился в Голливуде, играет на виолончели…
— Ну и пусть себе играет вдвоем с Эйнштейном. Отчего это все евреи тянутся к виолончели? Что им, скрипки мало?
— Не хватает тебе стать антисемитом.
— А что? За это платят. И сразу же объявится множество тайных покровителей…
Спарк усмехнулся:
— Особенно на Уолл-стрите, сплошные протестанты…
— Гейдрих тоже был замаран еврейской кровью, а не было антисемита более кровавого, чем он… Дело не в крови, а в идеологии стада, которое ищет оправдание злу в чужой силе…
— Пол…
— Ну?
— Мы тебя все очень любим.
— Спасибо.
— Ты что сник?
— Я? — Пол удивился. — Я не сник. Наоборот. Будь здоров, Грегори, давай жахнем.
Спарк выпил, улыбнулся:
— А кто будет выручать мою шоферскую лицензию? Ты?
— Оставайся у меня, а? Это будет так прекрасно, Грегори, если ты останешься у меня! Я сделаю яичницу! У меня есть хлеб и масло, кажется, и сыр. Устроим пир! А? И виски я еще не допил, и джин, оставайся, Грегори!
— Пол… там же мальчики… Я и сейчас, как на иголках…
Роумэн сник:
— Вот видишь… А ты говорил…
— Хорошо. Я останусь.