В те же годы обнаружилась его неизменная тяга к совершенно непохожим на него людям. Друзья замечали, что стоило ему заподозрить, что перед ним именно такой человек, как в его глазах вспыхивал знакомый им огонек: «А вдруг этот парень знает что-то, что неизвестно мне?» В Мексике его внимание впервые привлек вышедший из тюрьмы убийца, и, встретившись с ним, Мейлер допытывался — какие тот пережил ощущения? Его подлинный интерес к насилию, проявившийся поначалу в его увлечении боксом, порожденном желанием стать современным Хемингуэем, с годами обретал все большее значение. Как отмечал один из его друзей: «Норману хотелось кровавых эмоций… для него кровь — приобщение к реальности…» Постепенно в его сознании насилие соединилось с творческим потенциалом. Еще в начале писательского пути он заявил, что «…отчужденная личность интересует меня гораздо больше укорененной». И вскоре этот серьезный интерес к насилию обернулся драмой в жизни самого писателя.
Новое десятилетие начиналось для Мейлера удачно. В 1960 году в «Эсквайре» появилась его статья о Джоне Кеннеди, который тогда представлялся Мейлеру символом романтического освобождения от скуки 50-х годов, принцем «американской мечты». После краткой встречи, понадобившейся ему для проверки своих ощущений, он дописал портрет политика, в котором увидел черты своего героя-хипстера, уже не литературного персонажа, но реального человека. Талантливый журналист Пит Хэ-мил писал о впечатлении об этом очерке Мейлера: «Словно волна прокатилась по журналистике… Все охали и ахали, говоря себе: вот как это можно делать. Было ясно, что с произошедшими переменами придется жить… Мейлер изменил жанр… Этот очерк заставлял думать больше о моральной, чем политической стороне дела». Сам автор тоже понимал важность своего выступления, сознавая, что ему удалось оказать воздействие на реальность, ощутимо изменить настроения, придать Кеннеди «чарующий ореол». Как он потом признался, эта статья привела его в «наполеоновское расположение духа», и он решил выставить свою кандидатуру на выборах в мэры Нью-Йорка.
Свою программу он изложил в обращении к Фиделю Кастро, в котором высказал мысли, очередной раз оказавшиеся пророческими во время инцидента в Заливе Свиней, но сама избранная тема и форма этого общественного заявления мало соответствовали правилам той политической игры, в которой он решил принять участие. Прием, на котором Мейлер собирался объявить о своем решении, провалился, поскольку представители власти и другие влиятельные лица не явились, и в мрачной атмосфере срыва еще не начавшейся кампании и всеобщего опьянения под утро расстроенный хозяин исчез — как оказалось, приняв вызов одного из представителей «своего» электората. Когда он вернулся с разбитой губой и синяком под глазом, жена высказала ему свое возмущение. Мейлер вынул нож и нанес ей две серьезные раны. Разбирательство длилось год, приговор был отложен, и Мейлера ненадолго поместили в больницу для психиатрической экспертизы, после чего, благодаря усилиям жены, он получил условное наказание. Однако когда шло расследование и жена была еще в больнице, выступая по телевидению и говоря о малолетних преступниках, Мейлер сказал, что нож для них чрезвычайно важен как символ их мужественности.
Свидетели утверждали, что он был временно невменяем, сам же он заявил: «Я горжусь тем, что могу исследовать те области сознания, куда другие боятся заглянуть. Я настаиваю на том, что я вменяем». У Мейлера был недолгий опыт работы в лечебнице для душевнобольных, и он был готов скорее попасть в тюрьму. «Возможно, этот безумный поступок загнал его в общественное сознание глубже, чем десятилетие серьезной целеустремленной работы», — с грустью заметил один из комментаторов. Мейлер признал, что совершил нечто ужасное, но и это драматическое событие не исчерпало его стойкого интереса к насилию. Почти два десятилетия спустя в пространной книге «Песнь палача» (1979) Мейлер попытался докопаться до корней психологии убийцы, ставшего знаменитостью из-за того, что он требовал себе замены пожизненного заключения на смертную казнь. Писатель получил за нее свою вторую Пулитцеров-скую премию, а его сценарий по этой книге был выдвинут на премию Эмми, но когда отрывки из «Песни палача» публиковались в журнале «Плейбой», рекламная кампания привлекла внимание убийцы, который послал автору свои заметки. Мейлер был пленен обнаруженным им талантом и «в интересах культуры» помог ему выйти из тюрьмы. Незаурядный литератор-убийца жил у Мейлера дома, спорил с ним о проблемах экзистанса и творил в уединенном доме, который ему помог найти его знаменитый покровитель, но вскоре опять совершил убийство и, снова оказавшись в тюрьме, пришел к убеждению, что Мейлер предал идеи свободы личности и назвал его «классовым врагом». То был последний бурный всплеск романтического увлечения Мейлера насилием.
Но в начале 60-х его взглядам, как и его стилю предстояло претерпеть существенные трансформации. Все глубже осознавая общественную роль слова, Мейлер сказал Кеннеди, что свободу в Америке поддерживают ее художники, а не ФБР. В это время он продолжает активно сотрудничать в журналах, расширяя их круг. На страницах «Комментари», например, он обсуждает вопросы религии и философии. Летом 1962 года выступление в журнале «Плейбой» положило начало его полемике с феминистками, итог которой был подведен им в интересной публицистической работе «Узник секса» (1971). В июне 1963 года Мейлер написал для «Комментари» три колонки и семь — для «Эсквайра», где прокомментировал и самоубийства двух своих кумиров и звезд американской культуры — Хемингуэя и Монро. Он встречался со студентами, считая это важным и ценя чуткость их аудитории, в суде защищал «Голый завтрак» У. Берроуза от обвинения в непристойности, появлялся он и на телевидении. И даже когда аудитория или интервьюер были настроены агрессивно, ему почти всегда удавалось овладеть ситуацией — с помощью его излюбленных «чудес Станиславского», когда на глазах изумленной публики он менял внешность и манеру поведения или когда он поднимал планку дискуссии на недосягаемую для его оппонентов высоту и в конце концов мог делать с ними все что хотел. Противостояние вдохновляло его, и он всегда был готов пострадать за свои идеи, вступив в борьбу с превосходящим его противником — и поэтому обычно одерживал верх. Как метко заметил один из критиков, мало у кого «хватает духу добровольно одиноко жить на вражеской территории», а Мейлер делал это целое десятилетие. При этом ему удавалось годами поддерживать веру в то, что он еще создаст нечто очень значительное, потому что он один мыслит так масштабно.
Со временем даже те, кто с раздражением воспринимал его рассуждения о Добре и Зле и «фашизме» в США, начали прислушиваться к его словам, улавливая за непривычной формой серьезность его аргументов, они знали, что пройдет время и он окажется прав. Но сначала и те люди, которые хорошо относились к нему, в основном воспринимали сказанное им как метафоры, что сводило его с ума. В 1963 году Мейлер объявил, что в ближайших восьми номерах «Эсквайра» вместо своей постоянной колонки начинает публикацию романа «Американская мечта» и выдержал поставленные себе жесткие условия, в которых в свое время работали великие Достоевский, Диккенс и Генри Джеймс. Эта самоубийственная затея вызвала огромный интерес, а сам автор позже признался, что пошел на нее из-за необходимости расплачиваться по счетам четырех браков — ежегодно ему требовались большие деньги, а их мог дать только роман, обычная работа над которым занимала долгое время. Читатели гадали, что же придумает автор для следующего номера, поскольку сюжет противоречил традиционным нормам повествования — главный герой уже в первом выпуске задушил свою жену. Волновались и редакторы, хоть и надеялись на то, что у Мейлера «очень рациональная и упорядоченная голова» и все встанет на свое место. В начале 1965 года роман вышел отдельной книгой и вызвал такую бурю противоречивых откликов, что в результате разошелся огромным для США тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров и попал в список бестселлеров.
К середине 60-х годов Норман Мейлер отказался от вымысла. Сбросив оковы традиционной формы романа, он решил писать современную американскую историю «как роман», став главным его героем. В его документальных повествованиях, написанных от первого лица, наиболее существенные события следующих двух десятилетий читатель увидел его глазами, ощутил посредством его чувств. Бросив перчатку истории, он стал героем своего времени, что придало его мыслям, чувствам и поступкам иной масштаб, новое качество. Казалось, он узурпировал право представлять своих соотечественников на ее подмостках, где он встречался с теми, к кому было приковано сознание страны — с представителями власти, космонавтами, звездами экрана, спорта, уголовной хроники. Создавая непривычно яркие и на первый взгляд совершенно субъективные портреты звезд, передавая атмосферу этой неповторимой эпохи, пытаясь уловить смысл звездных моментов национальной истории, он сам становился неотъемлемой ее частью и звездой. Под его пером «горячая» история обрела не только эпичность, но и черты современного мифа, что порой и раздражало и искажало ее видение. Но неизменно подкупала подлинность чувств и сложность поставленных задач. Он постоянно строил свою систему мировоззрения, стремясь, по его словам, перекинуть мост между Марксом и Фрейдом, выявить в психологии современного человека связь между его общественным бытием и его духовным миром. «Пока мы не поймем, — писал он, — с помощью каких механизмов власти манипулируют нами, почему мы вынуждены вести образ жизни, который нам не по нутру, почему многие из нас чувствуют омертвение души, пока мы не поймем, что наше мироощущение рождено не отсутствием воображения, но есть продукт разветвленной бюрократической системы, аморальной и несправедливой… мы ни к чему не придем… Я пытаюсь найти корни зла, угрожающего обществу, чтобы пригвоздить его к позорному столбу». В характерных приметах американской жизни он искал стереотипы мышления, и его талант неизменно помогал ему проникнуть в существо мифа и тем самым подорвать его основу, что часто возмущало его соотечественников.
В нем самом боролись тяга к экзистенциальному, анархическому и стремление к политике, участию в общественной жизни, сочетались противоречивые взгляды художника и историка, непосредственного участника событий и их аналитика. Талант и обостренное чувство современности, в которой «…дух неверующего человека XX века, оцепеневшего от неудач, страха и ужаса перед грядущим унижением, томится, как холощеный скот перед изгородью…», всегда помогали ему избрать главную тему. И все его размышления приводили его к убеждению в том, что именно романист, художник по своему восприятию, способен вернуть современному человеку подлинность чувств, остроту морального сознания. Мейлер писал обо всем, что составило содержание бурной эпохи середины 60-х — середины 70-х годов, — от «революций» во всех ее общественных сферах до кампаний по выборам президентов, проблемы преступности, войны во Вьетнаме и высадки человека на Луне. Американская реальность трансформировалась в его произведениях, во всем, что он говорил и делал, сквозь призму сознания интеллигента, выходца из того среднего класса, который на протяжении последних двух десятилетий пережил кризис, заставивший заговорить о болезни американского общества, о несоответствии между «американской мечтой» и американской реальностью.
Уже в 50-е годы он стал общественной фигурой, оказавшей влияние на отчужденное поколение молодежи 60-х. Он всегда шел впереди, и ему было очень трудно. Его жизнь складывалась так, что «горячая история» требовала непосредственной реакции — отображения и осмысления, она десятилетиями оттесняла Великий роман и видоизменяла жанровые рамки романов ему предшествовавших. Но Мейлер не только писал: в год выхода его романа «Американская мечта» он выступал перед студентами университета, поддерживая их протест против войны во Вьетнаме, снимал фильмы, участвовал в антивоенном марше на Пентагон, о котором рассказал в «Армиях ночи» (1968). В начале творческого пути Мейлера редактор «Комментари» Н. Подгорец справедливо заметил: «Ему нужно все продумать самому, лично, словно именно ему, посредством собственного жизненного опыта, предстоит снова и снова заново воссоздавать мир». Отрывок из «Армий ночи» печатался в журнале «Харперс», и молодая женщина-редактор десяток раз приходила к старшему коллеге, жалуясь, что не понимает написанного — предложения слишком длинные, и она не знает таких слов. «Детка, — сказал он ей, — ты не понимаешь, что он великий писатель, он создает язык, оставь его в покое». За этот очерк в следующем году Мейлер получил высшие литературные награды — Пулитцеровскую и Национальную книжную премии. Тогда же он принял участие в кампании по выборам мэра Нью-Йорка и занял четвертое место среди пяти кандидатов.
С 1966 года ему стали предлагать большие авансы за все, что он напишет. И уже не только он сам соотносил свои работы с произведениями классиков, но и критика, по большей части привыкшая оценивать его как «…одного из самых нестабильных и в целом непредсказуемых писателей», который всегда выступает «в своем приводящем в бешенство блеске», заметила, что Мейлер «…своенравный, часто своевольный, иногда порочный, остается самым откровенным… и самым щедро одаренным писателем нашего поколения». Выстраивая последовательность Драйзер — Хемингуэй — Мейлер, они признали его и как философа, видя в нем связующее звено между талмудизмом, «викторианцами» и новым временем.
К концу 60-х годов собственная личность как главный персонаж его романа с Историей перестала удовлетворять Мейлера, он стал называть себя в третьем лице — Аквариус. А вскоре, как написал он сам, закончился вызывавший взрывы ярости «…роман с самим собой… величайший роман века». Он отказался от первого лица, а затем и от своего недолговечного alter ego — Аквариуса. К концу десятилетия, когда страна еще кипела в «революционных» событиях, писатель начал сомневаться в перспективах тотального бунта и, как всегда, раньше других ощутил себя «левым консерватором» и почувствовал необходимость возврата к личным усилиям. В начале 70-х один из известных «новых журналистов» Уилфрид Шид написал об этих переменах в его мироощущении: «Так идет вперед Мейлер, так идет вперед нация. Такую форму принимает его талант».
В 70-80-е годы Мейлер развивает и углубляет круг интересов, намеченный в юности: космос из его детского рассказа обернулся его увлечением машинами, способными поднимать человека в небо, а потом сделал его автором самого значительного «репортажа» о высадке человека на Луне. Он взялся писать его для журнала «Лайф», а в результате родилась книга «Из пламени — на Луну» (1970), в которой бывший авиаинженер, размышляя о современной науке и цивилизации, приходит к убеждению, что человек сможет стать счастливым лишь тогда, когда капитанами космических кораблей будут Шекспиры. Мейлер всегда не просто выбирал яркую, социально значимую личность, но поднимался до архетипических обобщений. Писал о молодом Джоне Кеннеди, а получился очерк «Супермен приходит в супермаркет». Его «биография» Мэрилин Монро (1973) — несравненная попытка проникнуть не только в загадку величайшей кинозвезды, но разобраться в феномене секс-символа эпохи. В юности он влюбился в Хемингуэя и много лет примерял на себя маски настоящего мачо, выпуская «дремлющего зверя» и стремясь вовлечь окружающих в эту суровую игру, которая дорого стоила ему. Его артистизм заставлял его жить в очаровавшем его образе, который часто тяготил окружающих, любящих его людей. Однажды на приеме, где известный писатель делал все, чтобы попасть в скандальную хронику, один из них сказал ему: «Норман, прекрати играть роли, а то я расскажу всем, какой ты прекрасный человек». Характерной чертой Мейлера всегда была его поразительная физическая выносливость и настойчивое стремление овладевать все новыми видами спорта. Особое место среди них всегда занимал бокс. По словам Мейлера, он уважает боксеров, поскольку, обладая силой, они умеют сдерживать ее. Как утверждал его многолетний друг, бывший чемпион в легком весе Хосе Торрес, он сделал из Мейлера профессионального боксера, который мог бы при желании стать чемпионом. Всем, чем он увлекался, Мейлер занимался серьезно, в том числе и спортом. Кроме привычных для его класса видов, он овладел, например, хождением по канату и дельтапланеризмом. Однако в творчестве он начал с демифологизации войны, образа воина, покусился на святая святых «мужской» культуры, а затем продолжил эту работу в своем «детективном» романе «Крутые парни не танцуют» (1984). Это особые, мейлеровские парни, и снятый им по собственному роману одноименный фильм совсем не похож на «Уголовную полицию Майами».
Даже когда он стремился с помощью средств, расширяющих физические и умственные возможности, преодолеть усталость от постоянной борьбы за признание, в самые тяжелые периоды душевных переживаний, он неизменно работал не меньше пяти часов в день. Десятки тысяч заказанных слов, которые нужно было написать в невероятно сжатые временные сроки — к следующему выпуску журнала, к дате, указанной в издательском договоре, превращались в сотни тысяч слов иногда совсем неожиданных произведений, которые ставили в затруднительное положение редакторов, настаивавших на их публикации, несмотря на риск потерять место, или издателей, рисковавших большими деньгами, решившись издать новую, неожиданную по форме и спорную по содержанию книгу, а совсем не тот Великий, приемлемый для всех роман, который десятилетиями ждали от него читатели и критика. Они рисковали, потому что их покоряли эти непривычные по форме и мысли сочинения.
Магия личности и таланта Мейлера обнаруживалась в его отношениях со всеми, кто, как и он сам, любил жизнь, людей и был способен воспринять новое, а сам он с годами научился гораздо спокойнее относиться к тем, «кого влечет посредственность». В нем всегда отмечали парадоксы, но, по сути, он явил пример удивительно сильной и гармоничной личности, обаяние которой снискало ему и популярность, и преданную любовь. Самым убедительным доказательством тому могут служить его отношения с женами. Так, известная журналистка леди Джин Кэмпбелл, дочь английского лорда и газетного магната, не одобрившего этот брак и потому лишившего ее нескольких миллионов наследства, стала третьей женой Мейлера, прожила с ним всего один год, родила ему дочь и, выйдя замуж за американского журнального магната Г. Люса, осталась близким другом Мейлера на всю жизнь. Кстати, каждая из других четырех жен прожила с ним не менее 7 лет, а последняя, которой посвящен роман «Вечера в древности» — уже более четверти века. Яркие личности и красивые женщины, они влюблялись в него так же серьезно, как и он. Вторая жена, чуть не погибшая от нанесенных им ран, труднее других выходила из-под воздействия его чар. Наверное, ей оказались бы близки строки Ахматовой: «Ты подаришь мне смертную дрожь, а не бледную дрожь сладострастья…» Из шести жен лишь одна после развода, по условиям которого она разорила его, не осталась ему другом. Мейлер всю жизнь поддерживал не только своих девятерых детей и, как принято в Америке, жен, но оказался единственным из своих однокашников по элитарному Гарварду, который, впервые в жизни получив большие деньги за свой первый роман, помогал своему университету.
Наркотики и спиртное стали видимой причиной всех личных перемен в жизни Мейлера, но на глубине ее была необычайная интенсивность жизни его духа. Он жил на пределе физических и духовных сил, однако, горя всеми реальными и воображаемыми страстями, благодаря своей удивительной внутренней дисциплине и трудоспособности, он не сжигал себя, а пересоздавал, внутренне менялся, добавляя все новые и новые грани к удивительно здоровой основе своей личности. И жены, и некоторые из многочисленных друзей — на время или навсегда — ощущали себя отвергнутыми, оскорбленными. Он переживал бурные романы с героями своих книг и очерков, множеством интересных ему реальных людей, обладавших притягательными для него качествами или жизненным опытом. Он написал, например, о космонавтах: «Мне всегда нравились люди, которые умеют делать то, чего не умею делать я». Он постоянно ощущал неприятие, противостояние, ему приходилось держать удары, и нередко он сам обижал даже тех, кого любил. Но неподдельность чувств, писательский талант и обаяние его личности, как правило, искупали причиненную им боль.
В школьные годы его пленил Маркс, в студенческие — он не замечал сходства между коммунизмом и фашизмом, во времена холодной войны понимал, что противостояние с Россией чревато угрозой новой войны, а в зрелые годы защищал академика Сахарова. Наконец, образ России, ставшей для Америки важным компонентом современной мифологии, потребовал материализации. Страна, о которой он много думал, должна была стать его личным переживанием. По возвращении на родину он так озаглавил свои впечатления: «Это страна, а не сценарий. Американец в России хочет понять, что нас разделяет». Он хотел бы пожить в России, чтобы лучше узнать ее, но не писать о ней: «Я не так глуп, чтобы по впечатлениям нескольких поездок писать книгу о такой стране, как Россия, о ней уже написано много поверхностных книг. Я давно интересуюсь русской историей, культурой, ее литературой, конечно. Я понемногу учу русский язык, без этого невозможно понять психологию народа. Может быть, когда-нибудь мне захочется написать роман в духе „Анны Карениной"».
Всю жизнь он ненавидел власть и любое насилие над личностью до такой степени, что готов был оправдать «ответное» личное насилие. И в то же время дважды собирался стать мэром родного Нью-Йорка и превратить его в 51-й штат. В 1959 году Мейлер сказал, что последние 10 лет вынашивал мысль о выдвижении своей кандидатуры в президенты, а полтора десятилетия спустя на страницах газеты «Интернешнл геральд трибюн» в интервью с самим собой на заданный себе вопрос: «Участвуешь ли ты еще в президентской гонке?» ответил: «Только за пост Президента литературного мира».
Мейлер менялся, но его образ возмутителя спокойствия засел в национальной памяти. Причем знаки очевидной пристрастности были прямо противоположными. Так, например, один отзыв о его последнем романе о современной Америке, о ФБР — «Призрак проститутки» (1991) — начинался словами: «НЕ все любят Нормана Мейлера», а подпись под фотографией автора гласила: «Годы, когда он занимался боксом, прошли», а в другом говорилось: «Его удар хорош как никогда». Размышления писателя о ФБР и ЦРУ связаны с одним из самых громких скандалов в его жизни. На банкете в честь 50-летия знаменитого писателя все представители американской элиты — от видных политиков до актеров и, конечно, прессы — ждали обещанного сообщения государственной важности. Наконец, к всеобщему изумлению и неудовольствию, Мейлер объявил, что после многолетних раздумий о судьбах страны он с полной уверенностью информирует собравшихся о существовании опасного заговора «бюрократических» ЦРУ и ФБР, которому должны быть противопоставлены усилия «демократических» ФБР и ЦРУ, чьи функции возьмет на себя Фонд «Пятое сословие», который он собирается создать, и он призывает гостей поддержать его усилия. Заявление произвело удручающее и вызывающее впечатление. К утру сам виновник торжества в отчаянии повторял: «Я все загубил. Во мне сидит демон!» Но очень скоро разразился Уотергейт, и это событие предстало в совершенно ином свете. Теперь стало очевидно, говоря словами известного политического публициста Джимми Брез-лина, что «…он был прав. Если он что-то говорит — это не бред. Он продумывает свои суждения, и всегда есть шанс, что он прав. К тому, что он говорит, наверняка стоит прислушаться и хорошо подумать, прежде чем отвергать». Сам Мейлер продолжал заниматься этой проблемой во время Уотергейта и после него. В одном из интервью он сказал: «Я хотел написать объективный роман о ФБР. И если одна половина читателей хочет избавиться от ФБР, а другая — стремится пополнить ряды его служащих, мне на самом деле удалось задеть нужную струну». Столь же философски он отнесся и к замечанию о его непривычно спокойном отношении к критикам романа: «Это легенда тридцатилетней давности… неправильно думать, что я неуравновешенный человек — мне бы хотелось все еще быть им. Сегодня мой гнев… упрятан так глубоко, что почти не беспокоит меня… Мир не таков, каким бы я хотел его видеть. Что же, никто никогда не говорил, что у меня есть право на дизайн мира. Кроме того, думать так — фашизм».
Очевидно, что и в глубине души Мейлер не претендовал на дизайн мира, да и его политические амбиции возникли из его личного знания, что система далека от совершенства и на всех своих уровнях противостоит человеку, отторгая как раз тех, кого в Америке называют «самыми лучшими и талантливыми». Для него это был достойный вызов его неиспробо-ванным в этой области способностям. С другой стороны, в этих желаниях проявилось его неизменное стремления «пережить» новые, сильные ощущения, на этот раз — большой политической игры. Думается, что и все его публичные эксцессы происходили из-за неосознанного в тот момент конфликта между уверенностью, что он при желании мог бы принести на общественном поприще большую пользу, чем те, о ком он писал или кого был вынужден видеть на телевизионном экране, и отсутствием такового желания. Он знал свое предназначение и никогда не скрывал этого. Его влекли высшие способности человека, выводящие его за пределы ординарного, посредственного. Он всегда размышлял о существе писательского труда, творчества, искусства, умения воплотить свой замысел. Прекрасно понимая, что именно здесь начинается «по образу и подобию». И если ты — не сотворец, то — отвязанный зверь. Например, в одном из интервью, данном в связи с египетским романом, он, сказал:«… еще в 60-е я решил, что Господь Бог — самый блестящий романист… художественная литература так важна, потому что, мне думается, именно в ней искусство, философия и приключение наконец сходятся. Для меня мир вымысла прекраснее реальности. Важен сам факт, что человек, уподобляясь Богу, создает мир… Можно назвать двадцать великих писателей… при чтении которых думаешь, что, видимо, и у Бога голова работает в чем-то похоже. А это великий вызов, не правда ли?.. Такова жизнь, мы всегда заполняем заминки в ее течении… Мы живем в мире вымысла, воображая себе действительность, добавляя к своему вымыслу несколько крупиц неприятных фактов». И, если иногда кажется, что Мейлер уподобляет Бога человеку, то внимательное чтение его книг убеждает в том, что его неиссякаемая любовь к жизни и стремление узнать о ней как можно больше, ощутить ее как можно полней живут знанием того, что за видимым и доступным нам миром стоит высшая сила Творца. И в тот мир человек может проникнуть лишь с помощью своего Духа — воли, воображения, памяти или древнего искусства магии.
Магия интересовала Мейлера давно. Это высокое тайное искусство сродни творчеству, но если, по утверждению Платона, поэты познают истину в состоянии безумия, не ведая, что творят, то посвященные используют универсальный принцип подобия, который помогает им обрести сверхъестественные силы, воздействовать на саму природу, общаться с Богами и в такие моменты уподобляться бессмертным. Магия — искусство священнодействия, строгого ритуала, требующего концентрации всех душевных сил. И главное ее орудие — слово. Сами Боги творят посредством слова. Произнося имя, сообщая ему дыхание жизни, творец оживляет, вызывает названное из небытия, облекает дух силой и плотью. Мейлер никогда не верил «всей этой чуши про вдохновение», он всегда ощущал потребность волевого усилия, концентрации, даже необходимости полной изоляции в небольшом замкнутом пространстве. Он сам облекался в образы своего воображения, творил мир и себя самого посредством магии запечатленного на чистом листе знака — слова. Входя в образ, меняя акцент и манеру поведения, по сути, он совершал действие, близкое магическому обряду. Так одна из героинь его египетского романа, надевая самодельную корону и привязывая к подбородку бороду, совершает положенный ритуал и обретает способность говорить голосом умершего фараона и таким образом вызывать богиню Исиду.
Любопытен момент, когда, по свидетельству давнего друга Мейлера, талантливого журналиста Джорджа Плимптона, произошел зримый поворот в его мироощущении — от экзистенциализма к африканской философии, магии, идеям бессмертия, кармы и реинкарнации. Вдвоем они полетели в Заир, писать о бое Али и Формана. Незадолго до боя Мейлер согласился участвовать в утренней пробежке Али, хотя сам давно перестал бегать. Он продержался с ним на равных полторы мили, потом Али и его тренер побежали дальше. По дороге назад Мейлер услышал в зарослях рычание льва и мгновенно вспомнил, как рыбачил в Провинстауне, а рядом проплыл кит, и в голове у него промелькнули имена: Мелвилл-Мейлер… и тут же он представил себе возможный сценарий своей славной смерти — лев, за которым охотился Хемингуэй, ждал все эти годы, пока не явилась достойная замена. Плимптон с удивлением вспоминал, что никогда не видел Мейлера таким спокойным и раскованным, как в Африке, «хотя это была территория Хемингуэя». Однако здесь можно вспомнить о другом: отец писателя родился в Южной Африке, в 70-е стали писать о том, что Мейлер сравнялся славой с Хемингуэем, и к тому же бег на длинные дистанции подобен глубокой медитации, и, возможно, во время этой пробежки произошли какие-то глубинные перемены в обычно напряженно работающем сознании писателя — в него вошла первозданная природа, и он вспомнил о своей принадлежности вечности. В появившейся затем книге «Бой» (1975) Мейлер много размышлял о смерти, и критика с недоумением отметила несвойственную ему умиротворенность. Некоторые язвили, что стареющий автор гонит от себя мысль о том, что его интересная жизнь однажды оборвется, и тешится мечтами о ее возможном продолжении. Однако думается, что эта перемена умонастроения подспудно готовилась давно.
В 70-е современность поблекла, Мейлер искал новый жанр и новых героев. «Бой» — небольшая по объему, но очень значительная писательская работа. Однако после «Нагих и мертвых» даже положительные отзывы о каждой новой книге всегда сопровождались «но» — опять не тот долгожданный роман. Было известно, что Мейлер работает над каким-то романом, тему которого он не сообщил даже издателям, но за который потребовал аванс в один миллион, потому что «это счастливое число». Он ходил то ли к астрологу, то ли к нумерологу, который объяснил ему, что число в контракте не должно быть круглым, а обязательно оканчиваться на счастливое число. Таким образом выяснилось, что у великого писателя, как в свое время у Фрейда, появились счастливые и несчастливые числа. Но мистика чисел затрудняла составление контрактов недолго, и вскоре стало ясно, что с 1972 года Мейлер пишет какой-то большой роман. И интервью о нем в американской и европейской прессе постепенно вытеснили слухи. Отрывки из «Вечеров в древности» печатались в таких популярных журналах, как «Плейбой», «Вог», «Дом и сад», «Пэрис ревью», и его публикация сразу же стала событием мировой культуры — одновременно он вышел в США, Франции, Великобритании и вскоре был переведен на другие языки мира. Появились новые интервью. Приведем некоторые высказывания Мейлера как предисловие автора к его роману.
«…Я решил отказаться от идеи „Великого американского романа", когда меня захватил великий Египет XIII–X веков до нашей эры. Я понял, что современная Америка подобна Балканам — это слишком сложное, многослойное общество, чтобы его можно было объять единым литературным произведением… всегда хочется попробовать что-то новое, никогда не знаешь, чем займешься завтра…
Я собирался совершить короткое путешествие в прошлое — в Египет, Грецию и Рим. Но погрузился в Египет и завяз в нем более чем на десять лет. Обнаружилось, что я шел к этому роману давно. Так, герой романа „Песнь палача" был для меня мифической фигурой на раунде со смертью. Корабль „Аполлон" и его команда предстали мне олицетворением современной технологии, враждебной природе человека. Я всегда занимался символическими фигурами доминирующей на Западе „мужской" культуры. Герой египетского романа, которому удается четырежды родиться на протяжении ста восьмидесяти лет, позволил мне выйти за пределы не только личности, но и самой истории. Эта возможность захватила мое воображение…
Я не раз говорил, что этот египетский роман милей мне любой из моих жен. Я оставляю его на год-два и возвращаюсь назад, а он говорит мне: „Ты выглядишь усталым, ты вернулся издалека, так позволь мне омыть твои ноги". До сих пор я мог без затруднений возвращаться к нему. Но роман подобен этому мистическому существу — хорошей женщине. Нельзя вечно злоупотреблять ее терпением. Поэтому я думаю, что настало время кончить египетский роман. Пришло время…
Я начинал, как всегда опережая собственное понимание предмета. Сколько раз я и раньше убеждался в том, что сам процесс работы над книгой высвобождает какие-то дремлющие в нас возможности. Лучшее, что удается написать, рождается именно из этого источника. Мне самому было странно мое увлечение Древним Египтом… вдруг — такое отдаленное прошлое, совершенно иная культура. Я ничего не знал о Древнем Египте, но какой-то инстинкт влек меня к нему… Это была и магия незнакомого языка. Я немного занимался языком Древнего Египта, и меня увлекла его диалектика, его экзистенциальная чувствительность, столь прекрасно воплощенная в самой культуре этого периода его истории. Так, например, слово „магнетизм" одновременно означает и „ты", то есть оно говорит о том, что два человека, обмениваясь взглядами, ощущают игру неких сил. Сегодня мы говорим о „вибрациях", но это лишь бледная тень мироощущения древних египтян, каждое слово языка которых столь прочно и тонко было связано с множеством других слов… Я попытался мыслить как египтяне, создать новую психологию… Эта книга подобна археологическим раскопкам. Я не думал писать произведение такого большого объема. Но чем глубже я копал, тем больше я находил интересного и тем больше мне хотелось продолжать раскопки… Количество меняет качество. Боюсь, что длинная книга — анахронизм. Но чтение длинной книги становится частью вашего опыта, она вплетается в вашу жизнь… Не мне судить о результате моих многолетних усилий, но более чем когда-либо я был убежден, что действительно большая книга способна продолжить свою жизнь в сознании читателей, менять их жизнь…
Пока длился мой „роман" с египетским романом, я написал несколько книг о современности. …Но я не оставил свой давний замысел. Мне уже, видимо, не придется углубиться в жизнь Древней Греции или Рима, но я хотел бы в следующей части задуманной трилогии, которую открыл роман «Вечера в древности», перенестись на два-три века в будушее и написать роман о космическом корабле… Это будет головокружительно трудно… Третий роман, на который я очень рассчитываю, если мне доведется его написать, будет о современности. Есть у меня кое-какие припрятанные козыри, о которых я пока умолчу. Они-то и позволят мне связать воедино Древний Египет, космический корабль будущего и современность. Хочется верить, что я смогу соединить их столь же естественно, как три ствола, растущие из одного корня, или, если вспомнить символику мифов Древнего Египта, это будет трезубец — мистический фаллос Осириса. Если я смогу претворить в жизнь весь этот замысел, он позволит мне заглянуть в совершенно новые области, писать шире и лучше. Не знаю, смогу ли осуществить задуманное».
Подобно машине времени, роман Нормана Мейлера «Вечера в древности» переносит читателя на три тысячелетия назад, ввергая его в поразительно живой мир Древнего Египта времен правления Великого Рамсеса II и его потомка Рамсеса IX, эпох, исполненных кипения вечных человеческих страстей и объединенных чудесной жизнью главного героя романа.
В увлекательном повествовании Мейлера жизнь Богов, исторических персонажей и вымышленных героев разворачивается в едином потоке бытия, в котором миф и реальность неразделимы, поскольку, как заявляет автор в эпиграфе к роману, он верит в то, что множество человеческих сознаний «могут перетекать одно в другое и таким образом создавать или выявлять единое сознание, единую энергию… И наши воспоминания есть часть единой памяти, памяти самой природы».
Основополагающие события жизни Богов, эпизоды которой «воссоздаются» в жизни героев романа, в их воспоминаниях, служат матрицей существования каждого обитателя Египта, бесконечно повторяясь в смене времен года, ночи и дня, рождения и смерти, взаимоотношениях людей, общенародных праздниках, религиозных обрядах и, наконец, в жизни их земного представителя — фараона Рамсеса П. Именно благодаря убедительности мифопоэтического видения читатель воспринимает как естественные и те многочисленные описания мистических состояний, которые являются органической частью повествования и, постоянно переплетаясь с рассказом о жизни героев романа, постепенно обретают все более явственные черты единого эпического полотна, где ощущение и реальность, настоящее и прошлое не имеют четких границ. Где само время благодаря этой поразительной силе памяти и воображения превращается в пространство-время, вечное сейчас, в котором человек чувствует себя настолько свободным, насколько сильно развито его воображение и богата его память. Ведь путь в бессмертие — это жизнь, достойная воспоминаний. Укорененность в мифе сообщает повествованию иной масштаб, а присущий Мейлеру интерес к взаимоотношениям мистики и науки придает роману удивительно современное звучание. Именно благодаря зыбкости этой грани, заставляющей порой воспринимать этот уводящий нас в глубь веков роман как увлекательное путешествие в будущее, рассказ Мейлера убеждает читателя в том, что специфика культурно-исторического контекста, все различия мировосприятия — лишь фон, выявляющий неизменность человеческой природы.