Поступив на службу в Кремль, я дал себе слово ничему не удивляться, поэтому не придал этой встрече особого значения и отправился на свое рабочее место, решив не забивать себе голову всякой ерундой. Меня ожидала работа над чрезвычайно важной главой о проникновении чуждых влияний в среду законопослушных диких муравьев.
*
Не следует думать, что моя служба проходила уж так безоблачно. Очень много времени уходило на всевозможные проверки, предъявление пропусков, допусков и регистрацию. По существующим правилам любой сотрудник (ответственные товарищи от этого, естественно, освобождались), перемещаясь из одного кабинета в другой, должен был отмечать свой маршрут в специальной регистрационной книге. Для чего это нужно было, ума не приложу! Ребята из отдела статистики рассказывали, что по итогам недели они вычерчивали красивые разноцветные графики частоты посещений различных помещений. Туалет чаще других посещал секретарь-референт товарища О., Колотов Борис Львович — в среднем 18 раз за день….
Впрочем, к ежеминутному контролю можно было привыкнуть. Встречались неприятности и существеннее. Например, праздники. Да, да, праздники. Любовь к празднованиям у ответственных работников приняла форму умопомешательства. Частенько придешь на службу, а при входе вывешен бо-о-ольшой плакат — «Поздравляем с праздником славных работников коммунального хозяйства!» Сразу понимаешь, — день для работы над монографией о повадках диких муравьев бесповоротно потерян. Разве можно сосредоточиться, если каждые десять минут в кабинет врываются какие-то малознакомые люди и, выстроившись в линейку и подравнявшись, радостно объявляют:
— Поздравляем с праздником коммунальных работников. Желаем счастья и здоровья….
После чего раскланиваются и довольные уходят, оставив на специально очищенном от бумаг столе сверток с подарочком. А потом за мной заходят работники технических служб товарища А. (представители моего трудового коллектива), и мы совершаем ответные визиты. То есть в свою очередь разносим по параллельным службам достойные их подношения. К сожалению, редко оказывается, что подарки равноценны. Тогда приходится додаривать. Вот и ходим целый день взад-вперед, как завороженные, поздравляем друг друга. Удивительно, но мои сослуживцы умудряются получать от этого действа какое-то необъяснимое, неподвластное разуму удовольствие.
*
Еще одна унизительная неприятность — постоянные попойки, в которые плавно перетекали новые пролетарские праздники. При всей моей неприязни к пьянству, я довольно быстро понял, что совершенно уклониться от выпивок не удастся. Таковы были правила поведения. Работник обязан был принимать какое-то количество спиртного. Так было нужно. Меня это, само собой, не устраивало, поскольку алкоголь самым печальным образом сказывается на работе над монографией. Изучение диких муравьев требует ясного ума, не замутненного никакими раздражителями, будь то табак, алкоголь или наркотики. Поэтому в первое время я простодушно говорил: «Нет, товарищи, никак не могу»… Но сразу же получал отпор. Оказалось, что отмахнуться от стаканчика водки не легко. Можно было подумать, что пьянство входит в мои секретарские обязанности. И чем чаще я отказывался, тем сильнее на меня давили. Начались какие-то дикие игры взрослых людей. Ну, игра так игра. Почему бы и не поиграть в рабочее время. Иногда развлечения не выбирают — делают то, что приказано. В данном случае от меня требовалось сочинять правдоподобные отказы. И мне, отмечаю это с удовольствием, удавалось раз за разом измышлять вполне нетривиальные истории, позволяющие иногда оставаться трезвым. Горжусь, что я почти ни разу не повторился.
Естественно, что рабочий день начинался с политучебы, так называемой «оперативки». Понятное дело, что следование генеральной линии партии требовало каждодневной, неусыпной и напряженной работы, обращенной лично к каждому. А где еще можно объяснить сотрудникам, что такое хорошо, и что такое плохо, как не на общем собрании. Темы подбирались в зависимости от политической ситуации, но наиболее популярным был жанр прилюдной проработки. Выбирался подходящий человек, и на его примере собравшимся показывали, каким быть не следует, и разъясняли ─ почему. Особый шарм мероприятию придавала монотонная многословность, — на заданную тему должны были высказаться все собравшиеся. Молчаливых на оперативках не жаловали.
В среду занимались Колотовым Борисом Львовичем, который, как стало известно компетентным органам, установил абсолютный рекорд посещения туалета в рабочее время.
После массовой, довольно нудной декламации на тему «бережешь минутку рабочего времени — втыкаешь штык в горло мировой буржуазии…» слово предоставили герою дня.
Его объяснение, предложенное высокому собранию, по моему мнению, должно быть сохранено для потомков.
— Товарищи дорогие, — заявил Борис Львович, смахнув набежавшую слезу и смачно высморкавшись (его поступок, конечно, был вызван крайним волнением, не стоило рассматривать случившееся как преднамеренное оскорбление высокого собрания), — два дня тому назад я был остановлен в коридоре духом великого сына нашей партии Феликса Эдмундовича Дзержинского. Дух предложил мне отведать котлетку, которую принес с собой. Отказать духу героя революции я не смог. Теперь, вот, мучаюсь животом… Он подстерегал меня, честное слово! Верьте мне, люди!
Обсуждать на собрании поступки Феликса Эдмундовича Дзержинского, пусть даже совершенные им в состоянии нематериального духа, желающих не нашлось. В зале повисла напряженная, гнетущая тишина. Собрание перестало выполнять воспитательную функцию, и поэтому было немедленно свернуто.
— Ваши объяснения приняты, — неожиданно для многих скороговоркой пробурчал председательствующий. — Собрание объявляю закрытым. А теперь за работу, товарищи. Расходитесь, расходитесь… Да…, еще одно объявление. С сегодняшнего дня сотрудники будут получать дополнительный паек. Утром — стакан чая с сахаром и бутерброд с сыром, а вечером — 150 граммов водки и бутерброд с килькой. Об оплате не беспокойтесь, все абсолютно бесплатно, стоимость будет автоматически вычтена из получки…
*
Сенсационное заявление секретаря-референта Колотова наделало переполоху. До 18–00, пока не закончились трудовые будни, в кабинетах Кремля предпочитали этой темы не касаться. Однако, после принятия положенных отныне 150 граммов водки, языки развязались.
Первым не выдержал парень из охраны, известный в наших кругах под именем Никифор. Расправившись одним махом со своим пайком, он на миг потерял рабоче-крестьянскую выдержку и, с придыханиями и ужимками, поведал о таинственной истории, приключившейся однажды с ним самим. Интересно, сколько раз он давал себе страшную клятву помалкивать об этом небезопасном эпизоде. И вот выболтал, не хватило стойкости. Нет, попадаются в Кремле и талантливые люди, с бесплатным пайком придумано умно.
— Я тоже видел дух Феликса Эдмундовича, — терзаемый мучительными сомнениями прошептал Никифор, — и подтверждаю все, что сказал товарищ Колотов. И со мной так было. Только я котлету не взял, убежал.
В нашей комнатке стало тихо. Очень тихо. Никому и в голову не пришло комментировать или, что было еще глупее, смеяться над рассказом Никифора. Руководство со временем во всем разберется и доведет до сотрудников, что сочтет нужным. Люди твердо знали, что это единственно правильная линия поведения, и нарушать ее не желали. Все, разговор был закончен.
Только после внезапной исповеди Никифора я вспомнил о своей загадочной встрече. Так вот, кто это был. То-то мне его лицо показалось знакомым — точно, это был первочекист Дзержинский собственной персоной. Как это я его сразу не узнал!
Ребятам я о своей странной встрече с духом великого чекиста рассказывать не стал. Мне показалось, что эта история слишком интимна и к тому же обязательно будет иметь продолжение. И я оказался прав.
*
Мои взаимоотношения с прочими референтами и техническими работниками и даже с охраной складывались довольно ровно. Меня никто не задевал, вельможное имя моего покровителя было прекрасной защитой. Иногда мне казалось, что ребята побаиваются иметь со мной дело. Сначала это удивляло, но потом я понял, что ребята просто приглядываются ко мне, ожидая подвоха или чего гадкого и подлого. И их можно было понять, я ведь был «блатным».
Но неизбежное все-таки случилось. После вечернего приема пайка, (до чего же изобретательные наши начальники, вот, чертяки!) один из охранников — Филимон, Филя — одурел до такой степени потери самосохранения, что, наставив на меня корявый палец и попытавшись придать своему изрядно затуманенному взгляду суровость, выдавил из себя вопрос-обвинение:
— А ведь нет в вас, Григорий Леонтьевич, рабоче-крестьянской кровушки. Барчук вы, барчук! Нету! Не надо меня останавливать. Я все ему скажу, потому что люблю и уважаю!
Правду говорят, что у трезвого на уме, у пьяного на языке. Не сомневаюсь, что мое прошлое неоднократно обсуждалось охранниками. Конечно, мое выдвижение не прошло незамеченным и наверняка породило массу сплетен, догадок и предположений. Не исключено, что имя мое попало и в рейтинг наиболее перспективных… Интересно, какой служебный рост предрекали мне местные политические комментаторы? Они ведь не могли знать, что служебные продвижения мне заказаны.
Но Филимон жаждал ответа, и я выбрал единственно возможную в таком положении стратегию защиты — активное нападение.
— Да ты что…, — по возможности искренне возмутился я, стараясь, чтобы мое притворство не особенно бросалось в глаза. По замыслу сам по себе эмоциональный взрыв, тот благородный гнев, который должен был охватить меня после столь тяжкого обвинения, обязан был сразить обидчика. — Да ты, дурацкая твоя башка, хоть знаешь, как моя матушка любила показывать дорогим гостям фотографию отца, где он снят с самим Семеном Михайловичем Буденным! Легендарным красным командармом! Съел!
Наверное, я тоже был пьян, потому что поминать имя командарма всуе не следовало. Известно же даже дураку — чем меньше информации исходит от тебя, тем прочнее твое положение.