— А, сержант! Ночь привлекла и вас, мой мальчик? Можно подумать, что вы фальтхарианин.
— Думаю о будущем, — ответил Картр. — И я не фальтхарианин, а варвар, — добавил он безжалостно. — Вы знаете, что говорят о нас, уроженцах Илен: что мы едим сырое мясо и поклоняемся странным богам!
— А вы, леди, — спросил Зикти, — над какой планетой светят ваши две луны?
Она почти с вызовом подняла голову и ответила, глядя в поле:
— Я родилась в космосе. Моя мать с Крифта. Отец — с одной из высших систем, не знаю, с какой именно. Ребенком помню планету с двумя лунами. Но с тех пор я видела много миров.
— Мы все видели много миров, — заметил Картр, — но сейчас мне кажется, что этот придется изучить досконально.
Зикти с удовольствием вдохнул ночной воздух:
— Какой прекрасный мир, дети мои. У меня большие надежды на наше будущее здесь.
— Хорошо, что хоть у кого-то есть надежда, — трезво сказал Картр.
Но Адрана подхватила вызов закатанина:
— Вы правы! — Она положила пальцы на чешуйчатую руку историка. — Это прекрасный мир! Воздух здесь, как вино. Как все живо… свободно. И нам очень повезло. Впервые в жизни, — она помолчала, как будто удивляясь собственным словам, — я чувствую себя дома!
— Потому что это Земля… Расовая память, — предположил Картр.
— Не знаю. Прошло так много времени… вряд ли это возможно.
— Вполне возможно. — И Картр признался: — В первый день, когда мы высадились и я увидел эту зелень, мне показалось, что я ее помню.
— Ну, дети, ни я, ни кто-нибудь из моей расы не помнит Землю. И все же я скажу: мы высадились на хорошей планете. Приятно сделать ее своей. Но нужно это сделать…
— А город и кланы? — спросил сержант. — Позволят ли они нам это?
— Планета велика. Эту проблему мы решим, когда она возникнет. А теперь, любители луны, не будучи фальтхарианином, я иду спать. Простите меня. — Хихикая, он ушел.
— Что вы имели в виду… город и кланы? Здесь есть туземцы? — спросила девушка.
— Да. — Картр коротко рассказал ей о том, что знал сам. — Видите, — закончил он, — этот мир не совсем наш. И поскольку мы не можем оставаться здесь вечно, нам нужно что-то решать.
Она кивнула:
— Расскажите завтра остальным. Расскажите им все, что и мне.
— То есть предоставить решение им? Ладно. — Он пожал плечами.
А что если они предпочтут удобства города? Это было бы вполне естественным. Но он был уверен, что ни он сам, ни те, кто вместе с ним пришел к этому древнему зданию, не пойдут назад.
И вот на следующее утро он стоял в луче солнца, пересекавшем помост. Горло у него пересохло. Он все сказал и теперь чувствовал усталость, такую, будто целый день рубил деревья. Все лица были обращены к нему, невыразительные, безразличные.
Слышали ли они его слова? И поняли ли их? Или их равнодушие — плод недавних событий? Может, они считают, что худшее уже миновало и ничего хуже быть не может?
— Такова ситуация…
Беженцы молчали. И тут он услышал стук сапог о камень, громко отдававшийся в тишине зала. На помост поднялся Уилсон.
— Мы слышали сообщение сержанта. Он указал два возможных решения. Первое: мы можем вступить в контакт со штатскими в городе. Город отчасти функционирует. Но у них трудности с продовольствием, и кроме того, — медик помолчал и добавил, не изменяя тона и выражения, — кроме того, население города состоит исключительно из людей.
Опять слушатели не отвечали. Сталкивались ли они раньше с нелюбовью к бемми? Должны были! Она так распространилась в последнее время. В широком кресле с символом Денеба сидела фальтхарианка, державшая на руках маленького христианина, чья мать погибла при нападении на базу. А Зор сидел между двумя мальчиками из внутренних систем примерно его возраста. Они не делились на людей и бемми. Они все были рейнджерами!
— Итак, мы можем идти в город, — повторил Уилсон. — Или мы примем другое решение, которое означает гораздо более трудную жизнь. Впрочем, мы, рейнджеры, по подготовке и традициям лучше подходим для такой жизни. Это жизнь, подобная жизни туземцев.