Падение Рима: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Анкону прибыли благополучно, ошвартовались, и вскоре под покровом густой темноты Гонория, Джамна, снабжённые деньгами, и Радогаст с кожаным мешком за спиной, в который спрятали ещё и лук (акинак у анта незаметно висел под одеждами), сошли на берег.

Глядя им вслед до тех пор, пока они, сойдя с набережной, совсем не растворились во мраке ночи, Евгений почувствовал на щеке слезу: он ещё раз убедился в своей сильной любви к молодой Августе; в этот момент очень жалел, что на месте Радогаста не оказался сам...

Миопарона, отойдя от берега, снова взяла курс на юг; хотя Рутилий к Евгению питал братские чувства и ради него, как мы видели, готов был пойти на всё, но он всё же с облечением вздохнул, когда корабль покинула Гонория... Рутилий понимал, что радоваться этому кощунственно, но он как капитан отвечал и за команду, которой в случае разоблачения не поздоровилось бы, хотя она почти вся осталась в неведении происшедшего. Знати об этом лишь кормчий, рулевой и два матроса, подающих сходни. Но они поклялись молчать обо всём до своего смертного часа. Евгению для этого тоже пришлось раскошелиться.

Сердце Рутилия предчувствовало, что корабль непременно должны проверить, и рано утром, когда подул южный ветер австр, при котором наглухо закрывались двери в корабельную кухню, потому что он вредил пище, вперёдсмотрящий, находившийся наверху, в «вороньем гнезде» — мачтовой корзине, закричал:

   — По правому борту — судно! Различаю корабль береговой охраны. Сигналит, чтобы сушили вёсла.

Так как встречный ветер не давал возможности поднять паруса, то миопарона шла на вёслах. А «сушить вёсла» — значит вынуть лопасти из воды, то есть скорость снизить до нуля.

Евгений и Рутилий подошли к борту.

   — Что мы предполагали, то и случилось... — сказал капитан.

Такой же, как миопарона, быстроходный и маневренный корабль, называемый скафом, приблизился. Передали, чтобы с миопароны выбросили верёвочную лестницу. Старший и с ним четыре матроса вскарабкались по ней на борт, показали распоряжение начальника охраны о проверке. Не найдя никого из посторонних, спустились с лестницы и вскоре оказались на своём корабле. Увидев на лице Евгения волнение, Рутилий пошутил:

   — Думаю, брат, что много дал бы тому, кто превратил бы тебя сейчас в одного из летающих Зевсовых слуг[28], чтобы сверху видеть, как станет добираться до Рима твоя возлюбленная.

   — Ты угадал, мой верный друг, — не стал скрывать свои чувства Октавиан.

Гонория ещё в каюте миопароны переоделась в платье госпожи среднего достатка, а Джамна убрала с её головы башню, какую носили женщины очень богатых патрицианских семей; на лбу и по бокам уложила длинные волосы молодой Августы валиком, а сзади собрала их в тугой узел.

Радогаст быстро в центре Анконы рядом с храмом Изиды отыскал гостиницу; не без труда они втроём устроились в ней, так как она была заполнена паломниками. Правда, многие из них спали на улице в своих крытых повозках.

Нашёл расторопный ант и еду — жареную цесарку, холодную, но с жадностью набросились и на такую. Запивая фалернским терпким вином, Радогаст пошутил:

   — Курица вдвойне по вкусу нашей нумидийке[29].

   — Почему вдвойне? — не согласилась Гонория. — Не забывай, Радогаст, что наша Джамна нумидийка наполовину...

   — Есть больше нечего, госпожа. Ложитесь спать. У нас на родине говорят: «Утро вечера мудренее».

Гонория и Джамна легли вместе на одном ложе; ант, бросив тюфяк на пол, устроился у самых дверей комнаты, положив в изголовье акинак.

Утром, добыв для женщин завтрак, ушёл покупать, взяв деньги у молодой Августы, лошадей и повозку, наказав им из комнаты до его прихода не выходить.

Радогаст, когда ему исполнилось пятнадцать лет, попал вместе с отцом в плен к готам: отца продали в рабство в греческом Херсонесе, а их, молодых, привезли в Кафу и там погрузили на римский корабль. Так молодой ант оказался в Равенне, за красоту, силу и сообразительность его взяли во дворец, и он стал прислуживать Гонории. За прошедшие пять лет научился не только говорить, но и писать по-латински. Конечно, скучает но родным местам, но преданно служит госпоже. И, надо сказать, любит её; если будет нужно, не задумываясь положит за неё свою голову...

Радогаст, оказавшись возле храма Изиды, был оглушён громкой речью собравшихся здесь, несмотря на очень ранний час, ромеев, греков, евреев, африканцев и даже славян, приехавших сюда с другого берега Адриатики. Место перед храмом служило и торжищем: продавали конскую сбрую, буйвол иную кожу, мёд, вино, в урнах — белый перец, чёрную соль[30], пшеницу; на длинных лавках лежали устрицы, рыба: щука, осётр, скар[31], но в большинстве своём — камбала, называемая здесь ромбом.

Анту недосуг было рассматривать другие торговые ряды, наполненные всякой всячиной; минуя их, натолкнулся на воткнутое в землю копьё — знак публичного торга рабами, но пока место пустовало. Зато чуть в стороне Радогаст нашёл то, что искал, — лошадей. Он с детства хорошо разбирался в них: для антов лошади являлись любимыми животными — на них пахали землю и сеяли хлеб, возили на топку дрова и сено на корм скоту, с помощью лошадей корчевали под пашню лес и месили глину для изготовления самана, из которого клали дома, а в сёдлах защищали свои родные селения и рубились в битвах с врагами.

Радогаст выбрал двух самых лучших, на его взгляд, лошадей, купил четырёхколёсную, как у галлов, повозку с верхом, сплетённым из ивовых прутьев, полотняной только спереди занавесью и сиденьем также спереди, висящим на крепких ремнях, провизию на дорогу и корм животным. Запряг их и лихо подкатил к гостинице. Затем усадил женщин и выехал из Анконы.

Уже спускались в череде других повозок под горку, когда гелиос поднялся из-за восточных холмов, как бронзовый, пущенный рукой дискобола диск, но который упадёт за горизонт лишь к вечеру, совершив свой полёт по небесному кругу.

Джамна откинула занавесь.

   — Госпожа приказала оставить открытой, будем обозревать окрестности... Да и ты с нами можешь перекинуться словцом...

Радогаст улыбнулся и чуть левее от дороги увидел странную процессию: шли с громким пением, ударяя в систры, обритой макушкой в белых тогах мужчины. Двое из них впереди несли огромную живописную картину. Подъехав поближе, ант уже смог разобрать, что на ней нарисовано. А нарисовано было тонущее судно в бушующем море и усталые, лежащие в разных позах на берегу моряки.

Встретив удивлённый взгляд слуги, молодая Августа охотно пояснила:

   — Это идут в храм Изиды поклониться богине, покровительнице мореплавателей, спасшиеся после кораблекрушения люди. Они обязательно бреют макушки и нанимают художника, который с их слов рисует картину их спасения. Каргину они поставят в храме к ногам статуи, изображавшую Белую Ио, как называют Изиду греки, принесут ей жертвы, а сами останутся в храме на девять дней, чтобы поклоняться спасительнице и назначать там любовные свидания.

   — Можно подумать, что в Анконе живут одни только язычники, — подала голос молчавшая до сих пор Джамна.

[28] Так римляне называли орлов.

[29] Нумидия в Африке славилась цесарками, в Рим они попадали оттуда, и римляне их называли нумидийскими курами.

[30] Одна урна — чуть больше 13 л, белый перец выращивался на юге Италии, а чёрная соль готовилась из угля.

[31] С к а р — клювыш, рыба, высоко ценимая римлянами.