Черт побери, мне все равно, я и так уже достаточно запутался, а Гвин и остальные здесь как раз для того, чтобы охранять меня. Не имело смысла думать об этих предполагаемых опасностях или даже интересоваться, что они из себя представляют.
Тем не менее, общая настороженность передалась ему, и он заметил, что старается держаться поближе к ним на узкой горловине прохода. Он основательно вымотался, пока они достигли перевала и без всяких происшествий начали спуск.
Этой ночью они разбили лагерь в долине под защитой серо-голубых сучьев, пахнущих пряностями и дождем.
Меньше обычного было песен и разговоров. Баррон, лежа в полусне в своих одеяниях и, слушая, как ночной дождь скользит по толстым веткам, чувствовал необъяснимую тревогу. Что за чертов мир, и нужно мне было вляпаться в это дело!
Он уже почти забыл восторг и очарование, которое он ощущал в первом путешествии сквозь предгорья. Это было частью той странности в нем, которую он хотел забыть.
Они прибыли на пожарную станцию вечером следующего дня. Баррон, распаковывая при свете лампы свой багаж в отведенной ему большой светлой комнате, признал с неохотой, что Вальдир не пожалел ничего, чтобы гостю было удобно. Здесь были широкие полки и шкафы для инструментов, верстаки и стулья с хорошим освещением, вакуумные лампы, производившие необычайное количество света из относительно голубого топлива, получаемого из смол масел местных деревьев. Широкое окно с прозрачным стеклом — не часто встречающееся на Дарковере, хотя и очень ценное и, очевидно, вставленное для удобства гостя с Земли — давало широкий панорамный вид на горы и ряд за рядом заросших каменистых склонов и высот. Стоя у окна и глядя, как красное солнце Дарковера садится за пикой — горы здесь были столь высоки, что солнце скрывалось раньше чем собирался ночной туман — Баррон снова ощутил это странное неестественное чувство, от которого сильно стучало его сердце, только усилием воли он не поддался ему и пошел смотреть станцию.
С места, где она стояла на вершине одного из высочайших пиков, открывался превосходный вид — не требовалось даже взбираться на башню позади — на сотни квадратных километров леса. Баррон насчитал пятнадцать маленьких деревень, каждая под защитой складки холма, видимая только как скопище тусклых крыш. С этой высоты он мог понять, что взгляд терялся в дымке, непроницаемой для невооруженного взгляда, которая легко могла скрыть тонкую струйку дыма. Он мог даже различить далекие крыши Армиды и высоко в горах смешной бледный шпиль, похожий на замок.
— С твоей оптикой, — сказал ему Лерри, присоединившийся к нему у двери станции, — мы увидим лесные пожары еще тогда, когда они будут еще крохотными огоньками, и спасем древесину. — Он указал на дальний пик, где зеленое прорезал широкий черный шрам. — Здесь горело пять лет назад, оно вышло из-под контроля на день-другой и, хотя поднялись люди семи деревень, мы потеряли (я забыл сколько) квадратных километров отличного леса и смолистых деревьев. Отсюда также мы сможем заметить и давать предупреждение в случае нападения бандитов или что-то в этом роде.
— А как вы даете предупреждение? Похоже, что здесь нет ни сирен ни чего-то другого.
— Колокола, дымовые сигналы… — он указал на высокую груду сухих дров, тщательно защищенную канавой, наполненной водой. — И также сигнальные устройства — не думаю, что кто-то знал их земное название, — он показал Баррону сияющие металлические блюда. — Конечно, только в солнечные дни.
— Гелиограф, — сказал Баррон.
— Точно.
Баррон думал, что будет чувствовать себя как рыба, вытащенная на сушу, но первые несколько дней прошли достаточно гладко. На пожарной станции жили шесть человек, несших пятнадцатидневные вахты, после чего их сменяли другие по смещенной круговой системе, требовавшей трех человек каждые семь дней. Сейчас командовал станцией Гвин. Ларри, похоже, являлся лишним, и Баррон задумался, не находится ли он здесь только для того, чтобы переводить или присматривать за ним. Но из некоторых замечаний Гвина он сделал вывод, что Ларри обучается управлению станцией, чтобы иметь возможность занять его место в серии обязательного дежурства, которое несли все юноши дарковерских семей. Кольрин являлся ассистентом Баррона специально, чтобы научиться шлифовке линз, а также обучить производству и использованию телескопов и оптики каждого желающего пограничника.
Баррон знал из обзорных лекций многолетней давности, что Дарковер является миром без всеобщей технологии и индустрии, и ожидал, что дарковерцы будут не слишком способными к восприятию того, чему он должен был их обучить. Его удивила легкость, с которой Кольрин и остальные подхватывали начала оптики, его замечания о свойствах отраженного и преломленного света, а позже — и технику шлифовки.
Кольрин особенно легко адаптировался в техническом языке, тончайших научных терминах. Ларри тоже, но Баррон ожидал этого, Ларри был землянином и, похоже, получил зачатки земного образования. Но Кольрин был сюрпризом. Он высказал это однажды, когда они работали в мастерской и он показывал молодому человеку, как устанавливать и настраивать одно из сложных шлифующих устройств, и как проверять точность установки специальными измерительными приборами.
— Ты знаешь, — сказал он, — я тебе, в общем-то, ни к чему. Ты мог бы все это понять из справочников. Едва ли Вальдиру стоило трудиться привозить меня сюда, он мог просто взять из зоны Земли оборудование, руководство и передать их тебе.
Кольрин пожал плечами.
— Прежде ему пришлось бы научить меня читать их.
— Ты немного говоришь на Стандартном Земном, научиться не составило бы труда. Насколько я могу судить, дарковерский шрифт не так сложен, чтобы у тебя были трудности с шрифтом Империи.
Кольрин рассмеялся: — Не могу сказать, может быть, если бы я вообще умел читать, я бы сумел одолеть и Стандартный Земной. Но я как-то никогда об этом не задумывался.
Баррон замер в искреннем изумлении, Кольрин казался достаточно образованным. Он посмотрел на Ларри, ожидая осуждения по поводу этой варварской планеты, но Ларри нахмурился и произнес почти с укором: — Здесь, на Дарковере, мы не делаем фетиша из грамотности, Баррон.
Он почувствовал внезапную обиду и вновь ощутил себя чужим. Он прорычал: — Как, черт побери, кто-то может здесь чему-то научиться?
Он мог видеть, как Кольрин на глазах теряет терпение и вежливость к невоспитанному чужестранцу, и ему стало стыдно. Кольрин проговорил: — Ну, я учусь, не так ли? Пусть я даже и не ношу сандалии, чтобы портить глаза над напечатанными страницами!
— Конечно. Но ты хочешь сказать, что у вас нет системы образования?
— Возможно и нет, в том смысле, в котором вы это понимаете, — сказал Кольрин, — мы не увлекаемся чтением, если не принадлежим к касте, в обязанность которой входит проводить время за чтением и письмом, мы считаем, что излишнее чтение вредно для глаз — разве ты не говорил мне, что почти у всех землян плохое зрение, которое приходится исправлять фальшивыми линзами на глазах? Казалось-бы куда разумнее дать всем этим людям работу, на которой им не приходилось бы столько читать и, в любом случае, писанина ослабляет память, и ты не в состоянии правильно запомнить ничего, если можешь в любой момент пойти и посмотреть. А когда я хочу что-то узнать, почему бы мне не узнать это разумным способом у того, кто может подсказать мне, правильно ли я делаю, без посредства напечатанных символов. Используя только книгу я могу ошибиться, не понять, неправильно сделать, когда же сейчас я делаю ошибку, ты сразу можешь исправить это, и умение входит мне прямо в руки, так, чтобы они помнили, как делается эта работа.
Не убежденный до конца, Баррон оставил эту тему. Он должен был признать, что аргументация была слишком строгой и связной для человека, которого он готов был классифицировать как неграмотного. Его образ мыслей был поколеблен. Устройства связи были всегда его полем деятельности. Кольрин произнес, заметно пытаясь сгладить эффект и принять его точку зрения:
— О, я не сказал, что умение читать плохо само по себе. Если бы я был глухим и увечным, конечно, я нашел бы его полезным… — Но, понятно, это не успокоило чувство Баррона.
Ни за что на свете он не признался бы в том, что тревожило его сейчас. Руки его двигались практически автоматически, проводя тонкую микрометрическую оценку шлифовального станка, и подсоединяя его к маленькому ветровому электрогенератору. Когда Кольрин говорил, аргументы казались странно знакомыми. Словно он уже слышал их раньше в какой-то другой жизни! Он думал, с мрачным юмором, если так будет продолжаться, я поверю в переселений душ!
Взгляд его расплылся, цвета набегали один на другой, сливались в незнакомые пятна, формы, группы. Он смотрел на оборудование в своих руках, словно впервые видел его. Он с любопытством повертел в руках нарезной болт. Что он собирался сделать с этой штукой? Когда все прояснилось и пришло в норму, он понял, что дико таращится на Кольрина, а тот странно смотрит на него.
Но все эти непонятные видения нахлынули вновь, все исчезло, он оказался на огромной высоте и смотрел вниз на, сцены развалин и резни, слышал крики людей и лязг оружия. Когда же все это уплыло с поля зрения, он вновь увидел стремительные языки пламени и в сердце огня — улыбающуюся женщину с горящими волосами, купающуюся в огне как в водопаде. Затем женщина исчезла и остался только один женский силуэт в короне пламени и золотых цепях…