От двух до пяти: читать начало книги онлайн

И как вы думаете, что может значить наше "взрослое" слово "беспомощный"? Четырехлетний Игорь, впервые вылепив снежную бабу без помощи взрослых, с гордостью заявил окружающим:

- Эта баба совсем беспомощная!

Он нередко слыхал это слово в разговорах родителей и по-своему осмыслил его.

Майя крикнула своей старшей сестре:

- Хватит тебе секреты говорить! Секретарша какая!

А трехлетняя Таня сказала:

- Мы ходим на прогулку, - мы прогульщики!

Ни одного из этих слов дети не придумали сами: и "секретарша", и "прогульщики", и "лодырь", и "фантазер", и "всадник" услышаны ими от взрослых. Каждое слово они воспроизвели вполне правильно, не изменяя в нем ни единого звука. Но подлинный смысл услышанных слов ускользнул от них. Не подозревая об этом, они дают каждому слову свое толкование, и хотя тут же выясняется, что из-за недостатка житейского опыта все слова истолкованы ими неверно, даже в этих ложных осмыслениях сказалось присущее маленьким детям великое чутье языка.

Ведь легко можно представить себе какой-нибудь из славянских народов, у которого лодырем зовут человека, имеющего отношение к лодкам (сравни: аптекарь, библиотекарь, слесарь, поводырь и др.), а ломовиками именуются взломщики.

Если не знать, что в слове "спец" две последние буквы относятся к корню, необходимо принять их за суффикс (как в словах "куп-ец", "кузн-ец"), и тогда слово "спец" неминуемо получит присвоенное ему ребенком значение: человек, для которого спанье есть профессия.

Эти ошибки показывают, в каком направлении совершается мозговая работа ребенка, когда он принимает от нас наше обширное речевое наследие. Они обнажают те методы, при помощи которых ребенок овладевает этим колоссальным богатством.

Он требует логики от каждого слова и если не находит ее, то выдумывает. Когда пятилетняя Ёлка впервые увидела ломоть пеклеванного хлеба, она всмотрелась в него и сказала с уверенностью:

- А, понимаю. Это птицы его поклевали.

В самом деле, если не знать польского глагола "питловаць" (то есть молоть чисто и мелко), приходится прибегнуть к такой выдумке.

- Консервы делают в консерватории, да? - спрашивал у деда Игорек.

И сколько я знаю детей, которые думают, что насупились это значит наелись супу, а отравились - наелись травы.

Такое стремление ребенка по-своему истолковывать непонятные речения взрослых было отмечено Горьким в его рассказе "Страсти-мордасти". Там выведен маленький мальчик, одинокий калека, который додумался до того, что богадельня - это место, где делают бога ("дельня" - мастерская, как "швальня").

И точно таким же манером малолетний Тургенев объяснил себе слово "вонмем" (то есть вслушаемся), выкрикиваемое дьяконом в церкви.

"Кто-то, - вспоминает Тургенев, - завел речь о том, как зовут дьявола, никто не мог сказать, зовут ли его Вельзевулом, или Сатаной, или еще как-нибудь иначе.

- Я знаю, как зовут, - сказал я и сам испугался.

- Ну, если знаешь, говори, - отозвалась мать.

- Его зовут "Мем".

- Как? Повтори, повтори!

- Мем.

- Это кто тебе сказал? Откуда ты это выдумал?

- Я не выдумал, я это слышу каждое воскресенье у обедни.

- Как так - у обедни?!

- А во время обедни выходит дьякон и говорит: вон, Мем! Я так и понял, что он из церкви выгоняет дьявола и что зовут его Мем.

Удивляюсь, как меня за это не высекли. Но, как ребенок, я на тот раз был совершенно искренен - просто не понял славянского слова "вонмем" и толковал его по-своему"[35].

Как бы ни были неправильны выводы, к которым приходит ребенок, самый метод, приводящий его к ним, безупречен, - метод анализа составных элементов слова и осмысления их взаимных отношений.

[35]  Я.П.Полонский, И.С.Тургенев у себя, "Нива", 1884, № 2, стр. 38.