Прошлое у селения Дербинского вообще не радостное. Одна часть равнины, на которой оно теперь стоит, узкая, была покрыта сплошным березовым и осиновым лесом, а на другой части, более просторной, но низменной и болотистой и, казалось бы, негодной для поселения, рос густой еловый и лиственничный лес. Едва покончили с рубкой леса и раскорчевкой под избы, тюрьму и казенные склады, потом с осушкой, как пришлось бороться с бедой, которой не предусмотрели колонизаторы: речушка Амга в весеннее половодье заливала всё селение. Нужно было рыть для нее другое русло и давать ей новое направление. Теперь Дербинское занимает площадь больше чем в квадратную версту и имеет вид настоящей русской деревни. Въезжаешь в него по великолепному деревянному мосту; река веселая, с зелеными берегами, с ивами, улицы широкие, избы с тесовыми крышами и с дворами. Новые тюремные постройки, всякие склады и амбары и дом смотрителя тюрьмы стоят среди селения и напоминают не тюрьму, а господскую экономию. Смотритель всё ходит от амбара к амбару[238] и звенит ключами – точь-в-точь как помещик доброго старого времени, денно и нощно пекущийся о запасах. Жена его сидит около дома[239] в палисаднике, величественная, как маркиза, и наблюдает за порядком. Ей видно, как перед самым домом из открытого парника глядят уже созревшие арбузы и около них почтительно, с выражением рабского усердия, ходит каторжный садовник Каратаев;[240] ей видно, как с реки, где арестанты ловят рыбу, несут здоровую, отборную кету, так называемую «серебрянку», которая идет не в тюрьму, а на балычки для начальства. Около палисадника прогуливаются барышни, одетые, как ангельчики;[241] на них шьет каторжная модистка, присланная за поджог.[242] И кругом чувствуются тихая, приятная сытость и довольство; ступают мягко, по-кошачьи, и выражаются тоже мягко: рыбка, балычки, казенненькое довольствие…
Жителей в Дербинском 739: 442 м. и 297 ж., а с тюрьмою будет всего около тысячи. Хозяев 250 и при них совладельцев 58. Как по наружному виду, так и по количеству семей и женщин, по возрастному составу жителей и вообще по всем относящимся к нему цифрам, это одно из немногих селений на Сахалине, которое серьезно можно назвать селением, а не случайным сбродом людей. Законных семей в нем 121, свободных 14, и между законными женами значительно преобладают женщины свободного состояния, которых здесь 103; дети составляют треть всего населения. Но при попытке понять экономическое состояние дербинцев опять-таки наталкиваешься прежде всего на разные случайные обстоятельства, которые здесь играют такую же главную и подчиняющую роль, как и в других селениях Сахалина. И здесь естественные и экономические законы как бы уходят на задний план, уступая свое первенство таким случайностям, как, например, большее или меньшее количество неспособных к труду, больных, воров или бывших горожан, которые здесь занимаются хлебопашеством только поневоле; количество старожилов, близость тюрьмы, личность окружного начальника и т. д. – все это условия, которые могут меняться через каждые пять лет и даже чаще. Те дербинцы, которые, отбыв каторгу до 1880 г., селились тут первые, вынесли на своих плечах тяжелое прошлое селения, обтерпелись и мало-помалу захватили лучшие места и куски, и те, которые прибыли из России с деньгами и семьями, такие живут не бедно; 220 десятин земли и ежегодный улов рыбы в три тысячи пудов, показываемые в отчетах, очевидно, определяют экономическое положение только этих хозяев; остальные же жители, то есть больше половины Дербинского, голодны, оборваны и производят впечатление ненужных, лишних, не живущих и мешающих другим жить. В наших русских деревнях даже после пожаров не наблюдается такой резкой разницы.
Когда я приехал в Дербинское и потом ходил по избам, шел дождь, было холодно и грязно. Смотритель тюрьмы, за неимением места в его тесной квартире, поместил меня в новом, недавно выстроенном амбаре, в котором была сложена венская мебель. Мне поставили кровать и стол и приделали к дверям завертку, чтобы можно было запираться изнутри. С вечера часов до двух ночи я читал или делал выписки из подворных описей и алфавита. Дождь, не переставая, стучал по крыше и редко-редко какой-нибудь запоздалый арестант или солдат, шлепая по грязи, проходил мимо. Было спокойно и в амбаре и у меня на душе, но едва я тушил свечу и ложился в постель, как слышались шорох, шёпот, стуки, плесканье, глубокие вздохи… Капли, падавшие с потолка на решетки венских стульев, производили гулкий, звенящий звук, и после каждого такого звука кто-то шептал в отчаянии: «Ах, боже мой, боже мой!» Рядом с амбаром находилась тюрьма. Уж не каторжные ли лезут ко мне подземным ходом? Но вот порыв ветра, дождь застучал сильнее, где-то зашумели деревья – и опять глубокий, отчаянный вздох: «Ах, боже мой, боже мой!»
Утром выхожу на крыльцо. Небо серое, унылое, идет дождь, грязно. От дверей к дверям торопливо ходит смотритель с ключами.
– Я тебе пропишу такую записку, что потом неделю чесаться будешь! – кричит он. – Я тебе покажу записку!
Эти слова относятся к толпе человек в двадцать каторжных, которые, как можно судить по немногим долетевшим до меня фразам, просятся в больницу. Они оборваны, вымокли на дожде, забрызганы грязью, дрожат; они хотят выразить мимикой, что им в самом деле больно, но на озябших, застывших лицах выходит что-то кривое, лживое, хотя, быть может, они вовсе не лгут. «Ах, боже мой, боже мой!» – вздыхает кто-то из них, и мне кажется, что мой ночной кошмар всё еще продолжается. Приходит на ум слово «парии», означающее в обиходе состояние человека, ниже которого уже нельзя упасть. За всё время, пока я был на Сахалине, только в поселенческом бараке около рудника да здесь, в Дербинском, в это дождливое, грязное утро, были моменты, когда мне казалось, что я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти.
В Дербинском живет каторжная, бывшая баронесса, которую здешние бабы называют «рабочею барыней». Она ведет скромную рабочую жизнь и, как говорят, довольна своим положением. Один бывший московский купец, торговавший когда-то на Тверской-Ямской, сказал мне со вздохом: «А теперь в Москве скачки!» – и, обращаясь к поселенцам, стал им рассказывать, что такое скачки и какое множество людей по воскресеньям движется к заставе по Тверской-Ямской. «Верите ли, ваше высокородие, – сказал он мне, взволнованный своим рассказом, – я бы всё отдал, жизнь бы свою отдал, чтобы только взглянуть не на Россию, не на Москву, а хоть бы на одну только Тверскую». В Дербинском, между прочим, живут два Емельяна Самохвалова, однофамильцы, и во дворе у одного из этих Емельянов, помнится, я видел петуха, привязанного за ногу. Всех дербинцев, в том числе и самих Емельянов Самохваловых, забавляет эта странная и очень сложная комбинация обстоятельств, которая двух человек, живших в разных концах России и схожих по имени и фамилии, в конце концов привела сюда, в Дербинское.
27 августа приехали в Дербинское ген. Кононович, начальник Тымовского округа А. М. Бутаков и еще один чиновник, молодой человек,[243] – все трое интеллигентные и интересные люди. Они и я, вчетвером, совершили небольшую прогулку, которая, однако, от начала до конца была обставлена такими неудобствами, что вышла у нас не прогулка, а как будто пародия на экспедицию. Начать с того, что шел сильный дождь. Грязно, скользко; за что ни возьмешься – мокро. С намокшего затылка течет за ворот вода, в сапогах холодно и сыро. Закурить папиросу – это сложная, тяжелая задача, которую решали все сообща. Мы около Дербинского сели в лодку и поплыли вниз по Тыми. По пути мы останавливались, чтоб осмотреть рыбные ловли, водяную мельницу, тюремные пашни. Ловли я опишу в своем месте; мельницу мы единогласно признали превосходной,[244] а пашни не представляют из себя ничего особенного и обращают на себя внимание разве только своими скромными размерами: серьезный хозяин назвал бы их баловством. Течение реки быстрое, четыре гребца и рулевой работали дружно; благодаря быстроте и частым изгибам реки картины перед нашими глазами менялись каждую минуту. Мы плыли по горной, тайговой реке, но всю ее дикую прелесть, зеленые берега, крутизны и одинокие неподвижные фигуры рыболовов я охотно променял бы на теплую комнату и сухую обувь, тем более что пейзажи были однообразны, не новы для меня, а главное, покрыты серою дождевою мглой. Впереди на носу сидел А. М. Бутаков с ружьем и стрелял по диким уткам, которых мы вспугивали своим появлением.
По Тыми к северо-востоку от Дербинского пока основано только два селения: Воскресенское и Усково. Чтобы заселить всю реку до устья, таких селений с промежутками в десять верст понадобится по меньшей мере 30. Администрация намерена основывать их ежегодно по одному – по два и соединять их дорогою, в расчете, что со временем между Дербинским и Ныйским заливом проляжет тракт, оживляемый и охраняемый целою линиею селений. Когда мы плыли мимо Воскресенского, на берегу стоял навытяжку надзиратель, очевидно, поджидая нас. А. М. Бутаков крикнул ему, что на обратном пути из Ускова мы будем ночевать у него и чтоб он приготовил побольше соломы.
Вскоре после этого сильно запахло гниющею рыбой. Мы подходили к гиляцкой деревушке Уск-во, давшей название теперешнему Ускову. На берегу нас встретили гиляки, их жены, дети и куцые собаки, но уж того удивления, какое возбудил здесь когда-то своим прибытием покойный Поляков, мы не наблюдали.[245] Даже дети и собаки глядели на нас равнодушно. Русское селение находится в двух верстах от берега. Здесь, в Ускове, та же картина, что и в Красном Яре. Широкая, дурно раскорчеванная, кочковатая, покрытая лесною травой улица и по сторонам ее неоконченные избы, поваленные деревья и кучи мусора. Все вновь строящиеся сахалинские селения одинаково производят впечатление разрушенных неприятелем или давно брошенных деревень, и только по свежему, ясному цвету срубов и стружек видно, что здесь происходит процесс, как раз противоположный разрушению. В Ускове 77 жителей: 59 м. и 18 ж., хозяев 33 и при них лишних людей, или, иначе, совладельцев, 20. Семейно живут только 9. Когда усковцы со своими семьями собрались около надзирательской, где мы пили чай, и когда женщины и дети, как более любопытные, вышли вперед, то толпа стала походить на цыганский табор. Между женщинами в самом деле было несколько смуглых цыганок с лукавыми, притворно-печальными лицами, и почти все дети были цыганята. В Ускове водворены несколько каторжных цыган, и их горькую участь разделяют их семьи, пришедшие за ними добровольно. Две-три цыганки мне были немножко знакомы и раньше: за неделю до приезда в Усково я видел в Рыковском, как они с мешками за плечами ходили под окнами и предлагали погадать.[246]
Усковцы живут очень бедно. Земли под пашню и огород обработано пока только 11 дес., то есть почти 1/5 дес. на хозяйство. Все живут на счет казны, получая от нее арестантское довольствие, которое достается им, впрочем, не дешево, так как по бездорожью они таскают его из Дербинского на своих плечах через тайгу.
Отдохнувши, часов в пять пополудни мы пошли пешком назад в Воскресенское. Расстояние небольшое, всего шесть верст, но от непривычки путешествовать по тайге я стал чувствовать утомление после первой же версты. Шел по-прежнему сильный дождь. Тотчас же по выходе из Ускова пришлось иметь дело с ручьем в сажень ширины, через который были перекинуты три тонких кривых бревна; все прошли благополучно, я же оступился и набрал в сапог. Перед нами лежала длинная прямая просека, прорубленная для проектированной дороги; на ней не было буквально ни одного сажня, по которому можно было бы пройти, не балансируя и не спотыкаясь. Кочки, ямы, полные воды, жесткие, точно проволочные, кусты или корневища, о которые спотыкаешься, как о порог, и которые предательски скрылись под водою, а главное, самое неприятное – это валежник и груды деревьев, поваленных здесь при рубке просеки. Победишь одну груду, вспотеешь и продолжаешь идти по болоту, как опять новая груда, которой не минуешь, опять взбираешься, а спутники кричат мне, что я иду не туда, надо взять влево от груды или вправо и т. д. Сначала я старался только об одном – не набрать бы в другой сапог, но скоро махнул на всё рукой и предоставил себя течению обстоятельств. Слышится тяжелое дыхание трех поселенцев, которые плетутся сзади и тащат наши вещи… Томит духота, одышка, хочется пить… Идем без фуражек – этак легче.
Генерал, задыхаясь, садится на толстое бревно. Садимся и мы. Даем по папироске поселенцам, которые не смеют сесть.
– Уф! Тяжко!
– Сколько верст осталось еще до Воскресенского?
– Да версты три осталось.
Бодрее всех идет А. М. Бутаков. Раньше он хаживал пешком по тайге и тундре на далекие расстояния, и теперь какие-нибудь шесть верст составляют для него сущий пустяк. Он рассказывал мне про свое путешествие вдоль реки Пороная к заливу Терпения и обратно: в первый день идти мучительно, выбиваешься из сил, на другой день болит всё тело, но идти все-таки уж легче, а в третий и затем следующие дни чувствуешь себя как на крыльях, точно ты не идешь, а несет тебя какая-то невидимая сила, хотя ноги по-прежнему путаются в жестком багульнике и вязнут в трясине.
На полдороге стало темнеть, и скоро нас окутала настоящая тьма. Я уже потерял надежду, что когда-нибудь будет конец этой прогулке, и шел ощупью, болтаясь по колена в воде и спотыкаясь о бревна. Кругом меня и моих спутников там и сям мелькали или тлели неподвижно блуждающие огоньки; светились фосфором целые лужи и громадные гниющие деревья, а сапоги мои были усыпаны движущимися точками, которые горели, как ивановские светляки.
Но вот, слава богу, вдали заблестел огонь, не фосфорический, а настоящий. Кто-то окликнул нас, мы ответили; показался надзиратель с фонарем; широко шагая через лужи, в которых отсвечивал его фонарь, он через всё Воскресенское, которое едва было видно в потемках, повел нас к себе в надзирательскую.[247] У спутников моих было с собою сухое платье для перемены, и они, придя в надзирательскую, поспешили переодеться, у меня же с собою ничего не было, хотя я промок буквально насквозь. Мы напились чаю, поговорили и легли спать. Кровать в надзирательской была только одна, ее занял генерал, а мы, простые смертные, легли на полу на сене.
Воскресенское почти вдвое больше Ускова. Жителей 183: 175 м. и 8 ж. Свободных семей 7 и ни одной венчанной пары. Детей в селении немного: только одна девочка. Хозяев 97, при них совладельцев 77.
X
У верховьев Тыми, в самой южной части ее бассейна, мы встречаем более развитую жизнь. Здесь, как бы то ни было, все-таки теплее, тоны у природы мягче, и голодный, озябший человек находит для себя более подходящие естественные условия, чем по среднему или нижнему течению Тыми. Тут даже местность похожа на Россию. Это сходство, очаровательное и трогательное для ссыльного, особенно заметно в той части равнины, где находится селение Рыковское, административный центр Тымовского округа. Здесь равнина имеет до шести верст ширины; с востока слегка защищает ее невысокий хребет, идущий вдоль Тыми, а с западной стороны синеют отроги большого водораздельного хребта. На ней нет холмов и возвышений, это совершенно ровное, по виду обыкновенное русское поле с пашнями, покосами, выгонами и зелеными рощами. При Полякове вся поверхность долины была покрыта кочками, ямами, промоинами, озерками и мелкими речушками, впадавшими в Тымь; верховая лошадь вязла то по колена, то по брюхо; теперь же всё раскорчевано, осушено, и из Дербинского до Рыковского на протяжении 14 верст проходит щегольская дорога, изумительная по своей гладкости и совершенной прямизне.
Рыковское, или Рыково, основано в 1878 г.; место для него довольно удачно выбрал и указал смотритель тюрьмы унтер-офицер Рыков.[248] Оно отличается своим быстрым ростом, необыкновенным даже для сахалинского селения: в последние пять лет площадь его и население увеличились в четыре раза. В настоящее время оно занимает три квадратных версты и жителей в нем 1368: 831 м. и 537 ж., а с тюрьмой и командой будет более двух тысяч. Оно не похоже на Александровский пост; то городок, маленький Вавилон,[249] имеющий уже в себе игорные дома и даже семейные бани, содержимые жидом, это же настоящая серая русская деревня без каких-либо претензий на культурность. Когда едешь или идешь по улице, которая тянется версты на три, то она скоро прискучает своею длиной и однообразием. Тут улицы не называются, по-сибирски, слободками, как в Александровске, а улицами, и большинство их сохраняют названия, данные им самими поселенцами. Есть улица Сизовская, названная так потому, что на краю стоит изба поселки Сизовой, есть улица Хребтовая, Малороссийская. В Рыковском много хохлов, и потому, должно быть, нигде в другом селении вы не встретите столько великолепных фамилий, как здесь: Желтоног, Желудок, девять человек Безбожных, Зарывай, Река, Бублик, Сивокобылка, Колода, Замоздря и т. д. Среди селения большая площадь, на ней деревянная церковь[250] и кругом по краю не лавки, как у нас в деревнях, а тюремные постройки, присутственные места и квартиры чиновников. Когда проходишь по площади, то воображение рисует, как на ней шумит веселая ярмарка, раздаются голоса усковских цыган, торгующих лошадьми, как пахнет дегтем, навозом и копченою рыбой, как мычат коровы и визгливые звуки гармоник мешаются с пьяными песнями; но мирная картина рассеивается в дым, когда слышишь вдруг опостылевший звон цепей и глухие шаги арестантов и конвойных, идущих через площадь в тюрьму.
Хозяев в Рыковском 335 и при них половинщиков, совместно ведущих хозяйства и считающих себя тоже хозяевами, 189. Законных семей 195, свободных 91; большинство законных жен – свободные, пришедшие за мужьями. Их здесь 155. Это высокие цифры, но утешаться и увлекаться ими не следует, они обещают мало хорошего. Уже по количеству половинщиков, этих сверхштатных хозяев, видно, как много здесь лишнего элемента, не имеющего средств и возможности самостоятельно вести хозяйство, и как уже здесь тесно и голодно. Сахалинская администрация сажает людей на участки как-нибудь, не соображаясь с обстоятельствами и не заглядывая в будущее, а при таком нехитром способе создавать новые населенные пункты и хозяйства, селения, поставленные даже в сравнительно благоприятные условия, как Рыковское, в конце концов все-таки дают картину полного обнищания и доходят до положения Верхнего Армудана. Для Рыковского, при существующем количестве земли, годной для хлебопашества, и при условиях здешней урожайности, принимая даже во внимание возможные заработки, двухсот хозяев было бы, как говорится, за глаза, а между тем их тут вместе с сверхштатными более пятисот, и каждый год начальство будет приваливать всё новых и новых.
Тюрьма в Рыковском новая. Построена она по типу, общему для всех сахалинских тюрем: деревянные казармы, камеры в них и нечистота, нищета и неудобства, свойственные этим предназначаемым для стадной жизни помещениям. С недавнего времени, впрочем, рыковская тюрьма, благодаря некоторым своим особенностям, которых трудно не заметить, стала считаться лучшею тюрьмой во всем Сев<ерном> Сахалине. Мне она тоже показалась лучшею. Так как в районе каждой тюрьмы мне приходилось прежде всего пользоваться канцелярским материалом для справок и услугами грамотных людей, то во всем Тымовском округе, и особенно в Рыковском, я не мог не заметить на первых порах того обстоятельства, что здешние писаря хорошо подготовлены и дисциплинированны, как будто прошли специальную школу; подворные описи и алфавиты они ведут в образцовом порядке. Затем, когда я бывал в тюрьме, то же впечатление порядка и дисциплины производили на меня кашевары, хлебопеки и проч.; даже старшие надзиратели не казались здесь такими сытыми, величаво-тупыми и грубыми, как в Александровске или Дуэ.
В тех частях тюрьмы, где соблюдение чистоты возможно, требование опрятности, по-видимому, доведено до крайности. В кухне, например, и пекарне – в самом помещении, мебели, посуде, воздухе, одежде прислуги – такая чистота, что могла бы удовлетворить самый придирчивый санитарный надзор, и очевидно, что эта опрятность бывает наблюдаема здесь постоянно, независимо от чьих либо посещений. Когда я был в кухне, там варили в котлах похлебку из свежей рыбы – кушанье нездоровое, так как от периодической рыбы, пойманной в верховьях реки, арестанты заболевают острым катаром кишок; но, несмотря даже на это обстоятельство, вся постановка дела как бы говорила, что здесь арестант полностью получает всё то количество пищевого довольствия, какое ему полагается по закону. Оттого, что для работ внутри тюрьмы, в качестве заведующих, распорядителей и проч., привлечены привилегированные ссыльные, которые отвечают за качество и количество арестантской пищи, я думаю, стали невозможны такие безобразные явления, как вонючие щи или хлеб с глиной. Из множества суточных хлебных порций, приготовленных для выдачи арестантам, я взял несколько наудачу и свесил, и каждая весила непременно три фунта с походцем.
Отхожее место устроено здесь тоже по системе выгребных ям, но содержится иначе, чем в других тюрьмах. Требование опрятности здесь доведено до степени, быть может, даже стеснительной для арестантов, в помещении тепло и дурной запах совершенно отсутствует. Последнее достигается особого рода вентиляцией, описанной в известном руководстве проф. Эрисмана,[251] кажется, под названием обратной тяги.[252]
Смотритель рыковской тюрьмы, г. Ливин,[253] человек даровитый, с серьезным опытом, с инициативой, и тюрьма всем тем, что в ней есть хорошего, обязана главным образом ему. К сожалению, он имеет сильное пристрастие к розге, которое уже однажды было ознаменовано покушением на его жизнь. На него, как на зверя, с ножом бросился арестант, и это нападение имело гибельные последствия для нападавшего. Постоянная заботливость г. Ливина о людях и в то же время розги, упоение телесными наказаниями, жестокость, как хотите, сочетание ни с чем несообразное и необъяснимое. Капитан Венцель в гаршинских «Записках рядового Иванова», очевидно, не выдуман.[254]
В Рыковском есть школа, телеграф, больница и метеорологическая станция[255] имени М. Н. Галкина-Враского, которою неофициально заведует привилегированный ссыльный, бывший мичман, человек замечательно трудолюбивый и добрый; он исправляет еще также должность церковного старосты. За четыре года, пока существует станция, собрано не много данных, но все-таки уже достаточно определилась разница между обоими северными округами. Если в Александровском округе климат морской, то в Тымовском он континентальный, хотя между станциями обоих округов не более 70 верст. Колебания температуры и числа дней с осадками в Тымовском уже не так значительны. Лето здесь теплее, зима суровее; средняя температура года ниже нуля, то есть ниже даже, чем на Соловецком острове. Тымовский округ находится выше над уровнем моря, чем Александровский, но благодаря тому, что он окружен горами и лежит как бы в котловине, среднее число безветренных дней в году здесь больше почти на 60 и, в частности, дней с холодным ветром меньше на 20. Наблюдается также небольшая разница в числе дней с осадками: в Тымовском их больше – 116 со снегом и 76 с дождем;[256] сумма же осадков в обоих округах дает более значительную разницу, почти на 300 лат., причем наибольшее количество сырости приходится на долю Александровского.
24 июля 1889 г. был утренник, который попортил в Дербинском картофельный цвет; 18 же августа во всем округе побило морозом картофельную ботву.
[238] Смотритель всё ходит от амбара к амбару… – Смотрителем Дербинской тюрьмы с февраля 1888 г. был Овчинников Василий Васильевич; на Сахалине – с 1886 г. (Д/В, ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 2672; ед. хр. 161; ед. хр. 105, л. 143). Через несколько лет после пребывания Чехова на Сахалине начальник острова генерал-майор Мерказин, в ответ на ходатайство Тымовского окружного начальника о пенсии Овчинникову, написал ему: «Ввиду крайне неудовлетворительных нравственных и служебных качеств смотрителя Дербинской тюрьмы Овчинникова – дальнейшее оставление его на службе на Сахалине нежелательно <…> Я о назначении ему пенсии <…> ходатайствовать не буду» (Д/В, ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 1134, л. 2).
[239] Жена его сидит около дома… – Жена смотрителя Дербинской тюрьмы – Зинаида Царевская (Овчинникова).
[240] …почтительно, с выражением рабского усердия, ходит каторжный садовник Каратаев… – С каторжным садовником Семеном Каратаевым <Коротаевым> Чехов общался в Дербинском. Сохранилось письмо Каратаева писателю от 1 сентября 1891 г.: «… в бытность Вашу в прошлом году на острове Сахалине Вы осчастливили меня своим разговором относительно моей судьбы <…> и дали мне надежду в том, что насколько будет возможно с Вашей стороны помочь мне выйти из моего настоящего положения, в виду чего мною с разрешения г. Начальника Тымовского округа в июле месяце с/г подано на Высочайшее имя прошение, в котором изъяснены все факты моей невинности по делу об убийстве крестьянина Прохина, и вот поэтому-то я осмеливаюсь вновь прибегнуть к стопам Вашего высокоблагородия, не будете ли Вы настолько милосердны ко мне, не найдете ли возможным принять на себя труд, чтобы поданное мною прошение не было оставлено без последствия и тем избавить меня от незаслуженного мною наказания» (ГБЛ). В письме Чехову начальника Тымовского округа А. М. Бутакова от 14 декабря 1891 г. читаем: «Семен Коротаев искренно благодарит Вас за то, что Вы в таком маленьком человечке, как он, приняли участие; прошение он подал летом, и я со своей стороны дал самую хорошую аттестацию, но чем кончится его дело и когда, неизвестно» (сб. «А. П. Чехов». Южно-Сахалинск, стр. 212).
[241] Около палисадника прогуливаются барышни, одетые, как ангельчики… – Дочери смотрителя В. В. Овчинникова: Екатерина, Наталья, Мария.
[242] …на них шьет каторжная модистка, присланная за поджог. – В черновой рукописи зачеркнуты еще слова: «бывшая баронесса». Имени и фамилии ее в книге нет. Это – Ольга Васильевна Геймбрук. Ее нашумевшее дело слушалось в Петербургском окружном суде в феврале 1889 г. По подстрекательству майора П. Златогорского, с которым Геймбрук была в связи, она решилась на поджог своего имущества, застрахованного в 1500 руб., но Геймбрук и Златогорский долго не сознавались в преступлении. Суд приговорил их к лишению прав состояния и к ссылке в каторжные работы: Геймбрук – на пять лет, Златогорского на шесть лет (см. «Новое время», 1889, № 4647, 4649, 4, 6 февраля). В письме Суворину с парохода «Байкал» Чехов писал 11 сентября 1890 г.: «у бывшей баронессы Геймбрук я сидел в кухне». О том, что писатель общался с нею в Дербинском и даже оказывал ей помощь, узнаем из письма Чехову матери Геймбрук – О. П. Геймбрук от 11 марта 1894 г. (см. варианты к стр. 243). Почти через 10 лет после письма матери Геймбрук к Чехову и опубликования чеховских очерков о Геймбрук напомнил В. Дорошевич в книге «Сахалин» (т. II, стр. 234–235).
[243] …еще один чиновник, молодой человек… – Фамилия его в книге не названа. Это Д. С. Климов, смотритель Мало-Тымовской тюрьмы, к которому Чехов отнесся с симпатией. На стр. 163 он называет его «интеллигентным и добрейшим молодым человеком». Д. С. Климов (1864–1897) окончил Гатчинский сиротский институт; на Сахалине с 1888 г. сначала надзиратель Александровской тюрьмы, а после смерти М. Конде-Маркова-Ренгартен – помощник смотрителя и с 1 янв. 1890 г. – смотритель Мало-Тымовской тюрьмы (Д/В, ф. 704, оп. 8, ед. хр. 458; ф. 702, оп. 1, ед. хр. 101, л. 27). Сахалинские корреспонденты выделяли Климова из числа чиновников острова («Владивосток», 1896, № 9, 25 февраля; 1900, № 8, 20 февраля). См. также: Д. А. Дриль. Ссылка на остров Сахалин. Отчет о командировке… СПб., 1896, стр. 48 и письма Д. А. Булгаревича Чехову 1891–1892 гг. (ГБЛ).
[244] …мельницу мы единогласно признали превосходной… – Мельница была построена каторжным немцем Иоганом Лаксом (ГБЛ).
[245] …удивления, какое возбудил здесь когда-то своим прибытием покойный Поляков, мы не наблюдали. – См.: И. С. Поляков. Путешествие на остров Сахалин…, стр. 47.
[246] Один автор, бывший на Сахалине года два спустя после меня,[718] видел уже около Ускова целый табун лошадей.
[247] На то, чтобы пройти шесть верст из Ускова в Воскресенское, нам понадобилось три часа. Если читатель вообразит пешехода, навьюченного мукой, солониной или казенными вещами, или больного, который идет из Ускова в Рыковскую больницу, то ему станет вполне понятно, какое значение имеют на Сахалине слова: «нет дороги». Проехать невозможно ни на колесах, ни верхом. Бывали случаи, что при попытках проехать верхом лошади ломали себе ноги.
[248] …место для него довольно удачно выбрал и указал смотритель тюрьмы унтер-офицер Рыков. – Назначенный смотрителем тюрьмы в 1872 г., Рыков в 1877 г. вместе с охотником М. И. Хорошиловым открыл место для поселения в Тымовской долине, которое позднее будет названо его именем: Рыковское. И. П. Миролюбов дает некоторые сведения о Рыкове и его характеристику: уроженец Вятской губернии, «известен в памяти сахалинских старожилов как честный и распорядительный служака»; «Ведя простой образ жизни и практически зная ссыльнокаторжных, Рыков заслужил уважение от ссыльных» («Восемь лет на Сахалине…», стр. 42, 44).
[249] …маленький Вавилон… – Пост Александровск. Чехов неоднократно называл его еще «сахалинским Парижем».
[250] Среди селения большая площадь, на ней деревянная церковь… – Настоятелем Рыковской тюремной церкви был священник Александр Георгиевич Винокуров (у Чехова – о. Александр). Он же преподавал закон божий в Рыковской школе и посещал школы Дербинскую, Мало-Тымовскую.
[251] …вентиляцией, описанной в известном руководстве проф. Эрисмана… – Федор Федорович Эрисман (1842–1915), известный русский ученый и общественный деятель, автор капитальных трудов по гигиене. Чехов, будучи студентом медицинского факультета, слушал лекции Эрисмана в Московском университете в начале 1880-х годов и на всю жизнь сохранил к нему чувство глубокого уважения (см. его письма к А. М. Евреиновой от 7 ноября 1889 г. и Тихонову (Луговому) от 13 сентября 1896 г.). Свою книгу «Остров Сахалин», вышедшую отдельным изданием в 1895 г., Чехов послал Эрисману с надписью: «Федору Федоровичу Эрисману от глубоко уважающего и благодарного автора, врача выпуска 1884 г.» (ЛН, т. 68, стр. 291). Упоминаемая система вентиляции описана в «Курсе лекций» Эрисмана, вышедшем в Москве в 1885 г. (стр. 155).
[252] В рыковской тюрьме эта тяга устроена так: в помещении над выгребною ямой топятся печи, и при этом дверцы закрываются вплотную, герметически, а ток воздуха, необходимый для горения, печи получают из ямы, так как соединены с нею трубой. Таким образом все зловонные газы поступают из ямы в печь и по дымовой трубе выходят наружу. Помещение над ямой нагревается от печей, и воздух отсюда идет в яму через дыры и затем в дымовую трубу; пламя спички, поднесенной к дыре, заметно тянется вниз.
[253] Смотритель рыковской тюрьмы, г. Ливин ~ сочетание ни с чем несообразное и необъяснимое. – По данным послужного списка Ливина Федора Никифоровича (ЦГАОР, ф. 122, оп. 1, ед. хр. 2478, лл. 1–10; Д/В, ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 709, лл. 1–11) он родился в 1845 г., воспитывался в Псковском военном училище, с 1884 г. на Сахалине. Последовательно назначался смотрителем Дербинской, Рыковской, Александровской, Мало-Тымовской тюрем, потом вновь Рыковской (в этой должности и застал его Чехов). Нападение на Ливина освещено в документах Д/В архива (ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 174). Даже весьма миролюбивый И. П. Ювачев писал о раздражительности, жестокости, лицемерии «грозного Ливина», «сурового администратора», в тюрьме которого были «образцовый порядок, экономия, блестящая чистота, строгая дисциплина и тишина» и в то же время «обильно лились слезы и кровь на кобыле» – скамье для телесных наказаний («Восемь лет на Сахалине», стр. 20, 96, 99). Служба Ливина на Сахалине закончилась в 1893 г. («Тюремный вестник», 1893, № 12, стр. 503; ЦГАОР, ф. 122, оп. 1, ед. хр. 2651, лл. 59–62, 79–80, 99). В 1901 г. Ливин опубликовал в «Тюремном вестнике» (№№ 9 и 10) «Записки сахалинского чиновника», в которых он перечислял свои заслуги и возмущался «неправдой, проникшей в печать» (книга Чехова, статья Краснова «На острове изгнания»). Особенно задело Ливина чеховское замечание об «упоении телесными наказаниями».
[254] Капитан Венцель в гаршинских «Записках рядового Иванова», очевидно, не выдуман. – В рассказе В. М. Гаршина «Из воспоминаний рядового Иванова» («Отечественные записки», 1883, № 1; «Записки рядового Иванова». Вторая книжка рассказов. СПб., 1885, с. 77–79) изображен штабс-капитан Венцель, образованный человек, любезный, мягкий с людьми своего круга и «зверь», «кровопивец» в отношении к солдатам.
[255] В Рыковском есть школа, <…> больница, метеорологическая станция… – С ноября 1889 г. в школе учительствовала Т. И. Ульянова (о ней Чехову 2 июня 1891 г. писал Булгаревич. См. сб. «А. П. Чехов». Южно-Сахалинск, стр. 297; Д/В, ф. 1133, оп. 1, ед. хр. 53, л. 14). Окружным лазаретом при Чехове заведовал В. Я. Сцепенский; метеорологической станцией с 1888 по 1896 г. – политический ссыльный И. П. Ювачев (см. вступ. статью, стр. 757). Известные Чехову годовые «своды метеорологических наблюдений в с. Рыковском на острове Сахалине» печатались в сахалинских «Отчетах» в местной типографии, позднее в «Записках Приамурского отдела импер. Русского географич. общества», 1896, т. I, вып. 4, Хабаровск (внесены Чеховым в картотеку, хранящуюся в Доме-музее в Ялте) и в «Сахалинском календаре», например: И. Ювачев. Краткий обзор погоды в селении Рыковском на острове Сахалине в 1894 г.; Бр. Пилсудский. Краткий обзор погоды в сел. Рыковском на острове Сахалине на 1895 г. («Сахалинский календарь» на 1896 г., Сахалин, 1895). В ТМЧ имеется работа Ювачева «Свод метеорологических наблюдений в сел. Рыковское на о. Сахалине» (1894) с дарственной надписью: «Многоуважаемому автору книги „Остров Сахалин“ Антону Павловичу Чехову от Ив. П. Ювачева».
[256] …в Тымовском их больше – 116 со снегом и 76 с дождем ~ побило морозом картофельную ботву. – Здесь Чехов использует данные и цитирует (без кавычек) из «Отчета…» фон Фрикена (стр. 4; на полях стр. 4 это место в экземпляре Чехова отчеркнуто синим карандашом – ТМЧ, № 621).