Одно из ярких воспоминаний детства: поздняя весна. Жарко как летом, но трава еще не увяла, не превратилась в заросли жестких шуршащих стеблей. Море высокой травы, и я в нем, охочусь с маленьким луком на тарбаганов. Но вот лук забыт, все забыто: муравьиный лёт! Один пригорок вдруг оказывается покрыт копошащейся серебристо-черной массой — это крылатые матки муравьев собрались лететь вдаль, чтобы дать жизнь новым муравейникам. Пригорок становится живым, скрывается под массой насекомых. Неожиданно они густым роем поднимаются с земли, и мне, маленькому, кажется, что этот огромный черный рой застилает солнце. Я поднимаю лук и пускаю стрелу в самую середину. Чего я хочу этим добиться? Я знаю, что стрела пролетит сквозь облако летящих насекомых и канет в море травы. Нет, мне просто жалко солнце, жалко небо, которое на миг застилось черной тучей, и я храбро пускаю стрелу в нависшую надо мной надуманную угрозу. Стрела улетает далеко, и я не могу ее найти. Рой же рассеивается.
Нишкни очень любила наблюдать за муравьями. Нишкни была моим другом — единственным другом. Вместе мы ходили к старому святилищу на Красном кургане. Древний квадратный храм глубоко врос в верхушку огромного оплывшего кургана. Подниматься к святилищу было делом нелегким — земляные ступени совсем сгладились. Никто не служил в святилище много лет. Вообще говоря, никто никогда не служил ни в одном святилище во всей земле Магог. Говорят, службы проводились раньше, в старые времена. Но потом Великий Дух Каракирдык явился шаманам в виде черного дыма и объявил, что служить службы не надо, пусть лучше готовятся к грядущей Битве. Шаманы сказали, что уж они-то биться не будут, они лучше будут службы служить. Тогда Великий Дух после некоторых раздумий испепелил одного шамана, после чего остальные с готовностью согласились с тем, что будут сражаться бок о бок со своими собратьями. Святилищ по всей земле Магог много, и все древние. Только никто в них не ходит. Нет надобности. Ведь если приходит надобность вознести молитву, следует лишь обратиться к ближайшему шаману, и тот передаст молитву тому или иному Великому Духу. Только ни у кого надобности вознести молитву не возникает. О чем молиться? Все у нас есть. Поля, луга, стада, еда. Говорят, в старые времена появилась у некоторых блажь возносить молитвы о том, чтобы поскорей наступила Пора и прозвучала Труба. Торопили духов так. Те явились и испепелили этих страждущих, и тем дело кончилось.
Нишкни мне рассказывала эти истории. Она много их знала, таких историй. Я спрашивал ее, откуда она это все знает, и однажды она мне поведала по секрету, что она — дочь шамана. Я в это не поверил. Я знал ее отца — он был обычный человек без имени, потому что никому в голову не пришло его наречь. А вот Нишкни нарекли очень рано, совсем маленькой. Ничем больше от остальных детей она не отличалась, разве всегда была очень задумчивой и серьезной. Когда надо было о чем-то спросить, все дети ходили к ней и спрашивали, а она отвечала. Она всегда знала ответ. Пожалуй, это была другая странность Нишкни. Она всегда знала ответ на любой вопрос. Только один вопрос не отваживались ей задать. Тот самый вопрос, волновавший всех: когда? Как-то раз одного мальчишку все-таки подбили задать ей этот вопрос. Помню его испуганное лицо, когда он шел к ней. Она встретила его спокойным взглядом. Запинаясь, он задал ей вопрос. Она продолжала смотреть на него. И вдруг ему стало холодно, он задохнулся от страха. Но она, выдержав паузу, просто ответила:
— Скоро.
И улыбнулась.
И тот стремглав кинулся прочь, забыв передать ее ответ товарищам.
Да, Нишкни была странная. И она была моим другом, единственным другом. Вместе мы ходили к старому святилищу. В норах под курганом обитали шаманы. Это были какие-то особенные шаманы — их никто никогда не видел. Говорили, что ночью по своим подземным ходам они поднимаются в святилище и до самого утра молятся Великим Духам. Но проверить это было невозможно — никто не ходил в храм по ночам. Туда и днем никто не ходил — боялись. Это было нехорошее место. Однажды я из любопытства весь день пытался взобраться по стертым земляным ступеням к храму. Я съезжал вниз бесчисленное количество раз, весь измазался красной землей. Много раз я оказывался почти у самой цели — совсем близко был черный проем, проход в храм. Но потом корешки, за которые я цеплялся, пытаясь взобраться, обрывались, и я на животе съезжал вниз, к подножию кургана. А потом пришла Нишкни и объяснила, что наверх мне взобраться не удастся — храм не пустит.
— Это особенный храм, — прибавила она.
— Чем особенный? — спросил я.
Она смерила меня спокойным взглядом.
— Здесь являются Великие Духи, — сказала она.
— Все разом? — наивно спросил я.
— Необязательно, — ответила она.
— В виде черного дыма являются? — продолжал я свои расспросы.
Она улыбнулась и произнесла:
— Необязательно.
Необязательно! А в виде чего еще? — хотелось мне спросить. Но Нишкни не сказала, а я не осмелился узнать.
С тэнгэрами общались многие, но это было раньше. Говорят, в старые времена свести знакомство с тэнгэром было вообще легче легкого. Они сами частенько завязывали знакомство с людьми — тогда они больше нами интересовались. Но и во времена моего детства часто можно было услышать, что родители того или другого моего сверстника общаются с тэнгэрами. Такое знакомство было почетно — ведь через тэнгэра человек завязывал знакомство с внешним миром. Иным удавалось даже выходить за пределы Затворных гор и путешествовать. Хотя я никогда не слышал, чтобы тэнгэры брали на себя труд переправлять человека через горы. Они были дружественны, но уклончивы.
Однажды Нишкни сказала мне, что у нее есть знакомый тэнгэр. Так, мимоходом упомянула. Естественно, мне стало любопытно, и я начал приставать к ней с расспросами. Она не стала говорить, как его зовут, но рассказала, что он явился ей возле старого святилища и что сначала она очень испугалась, но он успокоил ее и сказал, что явился как друг.
— Так вот откуда ты все знаешь! — победно закричал я.
Она покачала головой. Нет, тэнгэр тут вовсе ни при чем. Он никогда ничего ей не рассказывает. Наоборот, это она все рассказывает ему, а он печально слушает и кивает. Он вообще печальный. В его присутствии ей хорошо.
— И что, прямо вот так ничего не рассказывает? — не успокаивался я. — Совсем ничегошеньки?
Ну не совсем, конечно. Как-то получается, что она сама все узнает. Он молчит, такой печальный, поникший, а мысли и образы сами лезут ей в голову. Так она много узнает — об тэнгэрах, о земле Магог. Но он ничего не рассказывает, правда. Просто сидит и даже ее слушает вполуха, весь погружен в какие-то свои очень грустные мысли. Он совсем ничего не говорит, только временами спрашивает, все ли у нее хорошо. Когда она отвечает, что все у нее хорошо, он кивает и вновь погружается в задумчивость.
— Странный какой, — заметил я, жадно слушая ее рассказ.
Она пожала плечами.
— Они все такие. Им до нас мало дела, они сюда поставлены. Вот и нужно выполнять обязанности. А душой они не здесь.
— А где?
— Не знаю. На небесах, наверно. Они тоскуют по небесам.
— Это он тебе сказал?
— Да нет. Просто знаю.