Джордж «Леопард»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Тебе пора жениться, молодой баас. На ферме должна быть хозяйка.

Джордж смеялся и отвечал, что ему, действительно, пора жениться, только он никак не найдет женщину себе по вкусу.

— Может, баас привезет себе жену из Англии, — сказал однажды Смоук. — Джордж уже знал, что в поселке идут разговоры насчет фотографии девушки, стоявшей у него на туалетном столе — сын старого Смоука работал у Джорджа поваром.

Во время войны эта девушка с неделю считалась невестой Джорджа, но помолвка расстроилась после одного из тех откровенных практических разговоров, которые не оставляют никаких иллюзий и способны рассеять, как дым, казавшееся любовью увлечение. Эту девушку вполне устраивала жизнь в Лондоне, и ничего другого ей не хотелось. И когда между ними все было кончено, у них не осталось никакого чувства горечи, по крайней мере друг к Другу; Джордж только немного злился на самого себя. В конце концов, он мужчина и должен был поставить на своем. Чего он не мог простить себе, так это помолвки; иногда он просто приходил в бешенство, думать не мог об этом спокойно. Но порой он вспоминал ее с теплым чувством. Она вышла замуж и вела такой образ жизни, на какой, по его мнению, ни один нормальный человек не мог бы решиться. Почему он хранил фотографию девушки — а снята она была в позе, на редкость неестественной, — он себя не спрашивал. Ведь другими женщинами он со свойственными ему пылом и непостоянством увлекался куда сильнее.

Как бы там ни было, фотография стояла у него в комнате, и ее видели не только повар и слуги, но и изредка навещавшие его гости, В округе ходил слух, будто у Джорджа была в Англии несчастная любовь, и эта причина не хуже любой другой служила объяснением его спокойного, но решительного отдаления от всех — есть люди, с которыми слово «уединение» не вяжется. Джордж жил один, но, казалось, не чувствовал своего одиночества.

Что особенно поражало всех — так это то, что он жил на широкую ногу, хотя это было ни к чему. Спустя несколько лет вместо трех больших комнат у него стало десять. Дом его на много миль вокруг был самым лучшим. На ферме выросли флигели, склады, прачечная и птичник, он разбил сад и щедро платил двум туземцам, которые за ним ухаживали. Он вырыл яму среди обломков скал и соорудил прелестный бассейн для плавания, над которым свешивался бамбук, — в прозрачной воде отражалось кружево зеленой листвы и синь неба. Здесь летом и зимой он купался на рассвете и вечером, когда кончал работу. Он построил конюшню, где поместилось бы лошадей десять, но он держал только двух; на одной ездил старый Смоук (слабые ноги уже не держали его), на другой — он сам. Это была послушная и умная кобыла, впрочем не отличавшаяся красотой. Джордж выбрал ее после того, как пересмотрел немало лошадей на торгах и по объявлениям, — она была нужна для работы, а не напоказ. Целыми днями Джордж разъезжал по ферме, не давая ей ни минуты отдыха, а вечером, когда ставил в стойло, похлопывал ее, будто извиняясь, что не может взять с собой в дом. Вернувшись после купания, он усаживался около дома и в сиянии быстро гаснущего солнца глядел на прекрасную дикую долину, неторопливо потягивая вино. Перед ним стоял столик из африканского ореха, уставленный графинами и сифонами. Ну разве это похоже на холостяцкий жестяный поднос с бутылкой и стаканом? За ужином, сервированным по всем правилам, ему прислуживали два одинаково одетых слуги, с которыми он болтал или молчал — уж это как ему вздумается. Потом подавали кофе; почитав с полчаса сельскохозяйственный журнал, он отправлялся спать. Засыпал он в девять и еще до восхода солнца был на ногах.

Вот так он и жил. Такую жизнь, полную тяжелого физического труда, он вел в течение многих лет, — двенадцать часов работы в зной, на солнце. Зато дома простор и комфорт. И все же чувствовалось, что чего-то не хватает. Короче говоря, не хватало жены. Но не очень-то спросишь у человека, ведущего такой образ жизни, чего ему недостает, если ему вообще чего-нибудь недоставало.

Спрашивать его об этом — значило бы пытаться проникнуть в то, что он чувствовал, часами разъезжая верхом по холмам, под солнцем, среди колышущейся, словно светлые знамена, травы. Это значило бы прежде всего постараться понять, что заставило его одним из первых здесь поселиться. Даже старый Смоук, трясясь рядом на своей лошади, иногда окидывал хозяина долгим взглядом и тихонько отъезжал в сторону, оставляя его наедине со своими мыслями.

От самого дома мили на три раскинулся участок, сплошь покрытый травой. Каждый год она вытягивалась так высоко, что даже со своих лошадей эти двое не могли увидеть, что находится за нею. Протоптанная в траве дорожка вела к небольшому холму — скорее это было нагромождение скал, где деревья, вырвавшиеся из гранита, создавали тень. Здесь Джордж обычно спешивался и, опершись рукой о шею лошади, стоял, глядя вниз на равнину; отсюда было видно, что это, пожалуй, несколько равнин, разделенных холмами, — так высоко стояла ферма «Четырех ветров» над всей местностью. Ha расстоянии двадцати миль высились еще горы, словно глыбы цветного хрусталя, а за ними уже ничего не было видно. И до самых гор — деревья и трава, деревья, скалы и трава, и речки, обозначенные полосками более темной растительности. С годами на этом необъятном пространстве нетронутой земли мало-помалу стали появляться возделанные участки, и по струйкам дыма и тусклому блеску крыш можно было узнать, где построены новые дома. Равнину заселяли и осваивали. Джордж стоял и смотрел, и казалось, будто вторгающаяся сюда жизнь его вовсе не трогает. Иногда он простаивал здесь почти все утро, в ушах звучала воркотня диких зеленошеих голубей, и он все смотрел вниз, а когда возвращался домой к завтраку, взгляд его бывал тяжелым и мрачным.

Но он не противился ходу событий. Земли «Четырех ветров» раскинулись под самым небом, среди вершин больших гор, овеваемых ветрами и палимых солнцем; они были завалены обломками скал, и ничто не защищало их от бурь и набегов обезьян или леопардов — такая дикая пустынная местность и обособленность в конечном счете не повлияли на его характер.

И когда долина оказалась разделенной между новыми поселенцами и у Джорджа появились соседи за пять, а не за пятнадцать миль, он стал наезжать к ним и приглашать их к себе. Они охотно принимали приглашение — ведь, несмотря на все свои странности, он был хорошим малым. Он пожелал жить один, ну и что ж — женщины находили это даже пикантным. Он стал очень богат, а это нравилось всем. 'Все же его считали слегка помешанным: на своей ферме он не разрешал трогать диких зверей; если какого-нибудь туземца задерживали, когда он ставил капканы, он сам избивал его и потом отправлял в полицию: он считал, что штраф, который он платит за избиение туземца, стоит того. Его ферма была настоящим заповедником, и чтобы уберечь скотину от леопардов, ему приходилось держать ее за частоколом. А если иногда он и терял вола или корову, так для хозяйства это не было ощутимо.

По воскресеньям Джордж обычно приглашал гостей поплавать в бассейне; в этот день двери его дома открывались для всех, каждый был здесь желанным гостем. Джордж слыл хорошим хозяином, у него был прекрасный дом, а слуги вызывали зависть у всех хозяек; возможно, ему не могли простить как раз того, что его слуги безупречны. Они никогда не бросали его, чтоб уйти «домой», как делали слуги у многих других; их дом был тут, на его ферме, и под началом старого Смоука они хорошо работали; поселок был настоящей туземной деревней, а не скопищем полуразвалившихся лачуг, как обычно, о которых никто не заботится, — к чему заботиться о доме, если знаешь, что долго в нем жить не будешь. То, что у холостяка так хорошо вымуштрованы слуги, вызывало зависть у женщин всего края. И когда они подтрунивали над ним, замечая, что он так прекрасно справляется, в их голосе звучало раздражение. «Ох, уж эти заядлые холостяки», — обычно говорили они. На что он добродушно отвечал: «Да, да, пора уже подумать о женитьбе».

Может быть, он и на самом деле чувствовал, что ему пора жениться. Он знал — в том, что он принимает у себя гостей и ездит в гости сам, усматривают намерение найти себе невесту. И девицы, конечно, предоставляли ему эту возможность. Уж что-что, а завидным женихом он был во всяком случае, и если с ним держали себя настороженно, то виноват в этом был он сам. Иногда он разглядывал полуобнаженных женщин, расположившихся под бамбуковыми деревьями вокруг бассейна, — их позы были обдуманны, рассчитаны на то, чтобы произвести впечатление, и глаза его суживались, взгляд становился неприятным. Это было даже несправедливо, ведь если к мужчине не подойдешь ни с заботой, ни с нежностью, то это единственное, что еще остается. Все это привело к тому, что он нарочно поставил ту самую фотографию на видное место, на столик возле кровати; и когда девушки что-нибудь говорили на этот счет, он, полузакрыв глаза, отчего делался волнующе-интересным, замечал: «А, Бетти, — да, вот это была женщина!»

Одно время думали, что он все же «попался». Его ферма граничила с одной стороны с фермой немолодой уже женщины, у которой были две взрослые дочери; она была и замужем и в то же время не замужем — муж ее, казалось, никак не мог решить, то ли ему разводиться, то ли нет. Девушкам было едва за двадцать; они ездили верхом, пили виски, мужчинами, которые им нравились, эти худенькие сорви-головы привыкли вертеть, как им только вздумается. Говорили, что из них выйдут хорошие жены для таких мужчин, как Джордж: они будут платить взаимностью, если к ним относиться хорошо. Но о них всегда говорили во множественном числе, потому что Джордж ухаживал за обеими сразу и они были поразительно друг на друга похожи. Мать хозяйничала на ферме, ибо мужу было не до того — он был слишком занят какой-то женщиной в городе, чуть больше, чем следует, пил и флегматично жаловался:

— Господи, почему у меня дочери? Если сыновья ведут себя плохо, так это в порядке вещей.

Соседка обычно поверяла Джорджу свои горести, а он только улыбался и подливал ей в бокал.

— Бог благословит вас, если вы на одной из них женитесь, — говорила она хмуро. — Прости меня, господи, что я так говорю, но они только и умеют, что развлекаться.

— Что ж, это вполне естественно в их возрасте, миссис Уотли.

За его отечески-снисходительным тоном нельзя было не почувствовать злорадства от того, что планы девушек рушатся.

Обычно, когда Джордж входил в комнату, он сразу же находил миссис Уотли и просиживал возле нее часами, очевидно, испытывая удовольствие от ее общества, и ей как будто это тоже было приятно. Говорила преимущественно она, а он, устроившись поудобнее, задумчиво глядел на свой бокал, вертел его между пальцами и время от времени удовлетворенно хмыкал. Больше всего она говорила о своем муже, стараясь представить его лучше, чем он был на самом деле, и все в комнате замолкали, [82] слушая ее забавные истории, которые она рассказывала ворчливым тоном.

— В прошлую субботу он пришел домой, — начинала она, уставившись широко раскрытыми, удивленными глазами на Джорджа, — и что, вы думаете, он сказал? «Ей-богу, не знаю, что бы я делал без тебя, старушка. Я б с ума сошел, если бы иногда не вырывался из города глотнуть здесь свежего воздуха». А я-то ждала его, готовясь излить ему все мое возмущение. Ну что поделаешь с таким человеком!

— И вы готовы быть для него воскресным курортом, миссис Уотли? — сострил Джордж.

— Но, мистер Честер, — возразила миссис Уотли, и ее круглые глаза расширялись еще больше в на редкость глупом удивлении. — Ведь я все-таки его жена…

Однако эта видавшая виды дама вовсе не была глупой — разве могла бы она так хорошо управлять своей фермой, будь она глупа? Когда она заводила такой разговор, Джордж смеялся и спрашивал:

— Налить еще бокал?

Во время купаний в его бассейне миссис Уотли была единственной женщиной, которая не показывалась в купальном костюме.

— Я уже не в том возрасте, — объясняла она, — пусть дочери оголяются.

Вздохнув, словно завидуя им, она смотрела на девушек. Джордж тоже смотрел, но украдкой, хотя вообще его, казалось, не привлекали худощавые, мальчишеские фигуры. Бывало, в эти долгие жаркие дни, когда тридцать или сорок человек в купальных костюмах часами лежали у самой воды, жевали, пили и подшучивали друг над другом, случалось, Джордж вдруг без всякого повода раздраженно вставал и направлялся к конюшням. Там он седлал свою лошадь — ей бы тоже можно было дать отдохнуть в воскресенье, раз уж ее заставляли тяжко трудиться всю неделю, — вскакивал в седло и, мчась как сумасшедший, исчезал за холмами. Гости не осуждали его — такое от него вполне можно было ожидать. Они смеялись, особенно женщины, а когда он возвращался, говорили: «Ну, старина Джордж, знаете…»

Иногда кто-нибудь предлагал составить ему компанию, но угнаться за Джорджем никому не удавалось. Теперь, когда в долине и по склонам гор раскинулись фермы, Джордж рано утром или вечерами частенько встречал всадников, — в таких случаях он здоровался, взмахнув хлыстом, приподнимался на стременах и тотчас исчезал из виду. И это тоже прощали ему. Фигура Джорджа, поджарого, сутулящегося, с резкими чертами лица, скачущего в горы с поднятым в небрежном «до свидания» хлыстом, была такой же неотъемлемой частью пейзажа, как и его дом — сверкающее белое здание, поднявшееся высоко, на горе, или объявления высотою в десять футов, развешанные вокруг его фермы: «Всякого, кто будет здесь охотиться, ждет суровое наказание».

Как-то вечером он встретил миссис Уотли одну, и, уже инстинктивно поворачивая лошадь, чтобы удрать, услышал окрик.