Дневники 1914-1917: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В отдельности каждый из них все хорошо понимает и отвечает, что нельзя ничего сделать там, где сорок хозяев.

И все признают, что так быть не может и нужна какая-нибудь власть:

— Друзья товарищи! Власть находится в нас самих.

— Стало быть, — говорят, — не находится.

И правда, самоуправляться деревня не может, потому что в деревне все свои, а власть мыслится живущей на стороне. Никто, например, в нашей деревне не может завести капусты и огурцов, потому что ребятишки и телята соседей все потравят. Предлагал я ввести штраф за потравы, не прошло.

— Тогда, — говорят, — дело дойдет до ножей.

Тесно в деревне, все переделились и все свои, власть же родню не любит, у власти нет родственников.

Так выбран Мешков — уголовный, скудный разумом, у которого нет ни кола, ни двора, за то, что он нелицеприятный и стоит за правду — какую правду? неизвестно; только то, чем он живет, не от мира сего. Власть не от мира сего.

Мы чего-то ждем, какого-то решения или события и все чувствуем, что так ничего не выйдет.

Корень беды в том, что в основе своей, во всей своей глубине наша революция самая буржуазная в мире, это даже не революция собственников, а людей, желающих быть собственниками. Эти собственники будущего взяли напрокат формулы социализма и так забили ими собственников настоящего, что эти собственники, уязвленные до конца, загнанные в подполье, уже не могут оправиться, взглянуть на свет Божий живыми глазами.

Сначала отравили собственников, а потом воззвали к ним для объединения нации, — нет! ему теперь немец лучше социалиста.

Может быть, он и знает в глубине души правду, но он обозлен до измены: немец так немец, елдан с ним, был бы порядок.

В газетах все ложь и поверхностность…

Жизнь теперь общества похожа на бегство во время войны: все бегут, спасаются. А правительство взывает к объединению. Как на фронте остановили бегущих пулеметами, так неминуемо и здесь, в тылу нужно грубой силой остановить бегущих. Неизбежна диктатура самая жестокая, и ее ждут почти с наслаждением. Чудак один говорит, что если коснется этого, то он, невинный, в жертву себя принесет для общего блага, пусть начнут с него расстрелы. Почти сладострастно ожидает матушка Русь, когда, наконец, начнут ее сечь.

Разувшись, отхлестываю из города по наезженной колее, а впереди едет мужик на гору и возле телеги идут солдатики. Разговор у них мелкий, дрянной.

— Зачем сняли у мельника австрийца?

— А он сам — работай, как я! А то в саду гуляет — свой сад, нажил и гуляет!

— Нажил, а ты что нажил?

— Я что — ты что лезешь?

— Рожь отберут — на самогон перегонят.

— Нет дома — построиться должен…

— Бывало, на сенной площади возов наставят (рай!), теперь на большой дороге встречают женщин и картошку отбирают, до площади и не доедешь.

Дезертир:

— Что воевать? Кого защищать — вас? а вы что такое, что я вас защищать буду?

Солдаты-нырки:

— А Николка ушел, тут, товарищи, хуже, я там встал в восемь часов, учета нет. Теперь хорошо, теперь свободно!

На рабочих ворчат, что 8-часовой день и ничего не делают товарищи дорогие:

— Не давать хлеба! Надо поскупиться!

Почему мне не доверяют, я работаю больше крестьянина.

Опозоренная Русь, оскорбленная, ожидает, когда же будут бить ее блудного сына.