Подвиг: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Съ минуту такъ, молча, они смотрѣли въ глаза другъ другу. И въ эту минуту вся жизнь на виллѣ «Les Coccinelles» прошла передъ Нордековымъ. Мамочка съ ея «винтиками»… жена Ольга Сергѣевна, Леночка — «совдепка», и наверху въ комнатѣ-гробу странный, невѣдомый, «волевой», современный, новый человѣкъ, сынъ и не сынъ Мишель Строговъ, никогда не назвавшiй его отцомъ, или папой, никогда не назвавшiй мать мамой, не открывшiй никому своей души, рѣзко дерзившiй бабушкѣ и всѣмъ имъ чужой и непонятный. Будущiй чемпiонъ бокса и миллiонеръ — вотъ все, что зналъ про него полковникъ.

Нордековъ медленно всталъ со стула, опустилъ глаза и тихо сказалъ:

— Извиняюсь, что побезпокоилъ.

Согнувшись онъ вышелъ изъ палатки и пошелъ къ себѣ. Мишель его ожидалъ.

— На чемъ же порѣшили? — спросилъ, непринужденно улыбаясь, Мишель.

— Ты останешься, Шура.

— Хны… Это еще что такое!.. Да просто я не желаю оставаться на этомъ проклятомъ острову… Мнѣ надо начинать мою карьеру. Я не хочу.

— Такъ надо… Такъ будетъ лучше, — кротко сказалъ полковникъ.

Мишель сжалъ кулаки и, сдвинувъ узкiя брови, съ большимъ гнѣвомъ выкрикнулъ:

— Ну это мы еще посмотримъ. Я ему покажу… сѣдому чорту.

Онъ вышелъ изъ палатки отца и, заложивъ руки въ карманы, пошелъ «волевой» походкой по лагерю, освѣщенному электрическими фонарями.

Какими то чудовищами, точно изваянiя великановъ чернѣли, освѣщенныя отблесками фонарей, базальтовыя скалы. Между ними, какъ огромные китайскiе бумажные фонари пузырями свѣтились палатки. Въ нихъ слышно было бормотанiе и разговоръ. Во всѣхъ тридцати «экипахъ» протверживали урокъ «гголит-грамоты», заданный утромъ полковникомъ Субботинымъ.

VII

Мишель Строговъ былъ серьезно уязвленъ и оскорбленъ тѣмъ, что его отставили изъ отряда его отца. На острову оставалось немало народа, не попавшаго въ «экипы». Но это были люди, оставленные для службы на острову. Это были тѣ, кому просто не хватило мѣста. Мишель же былъ избранъ и отставленъ. Онъ и сейчасъ ощущалъ оскорбительное прикосновенiе пальцевъ Ранцева, когда тотъ осадилъ его изъ шеренги Нордековскаго «экипа». Сначала онъ почувствовалъ себя хуже другихъ и это его поразило. Онъ такъ привыкъ считать, что онъ лучше и умнѣе всѣхъ, что согласиться съ тѣмъ, что онъ могъ быть признанъ для чего бы то ни было негоднымъ, онъ не могъ. И привычная гордость скоро подсказала ему, что онъ отставленъ изъ личныхъ счетовъ, что съ нимъ сдѣлана величайшая несправедливость, и онъ возненавидѣлъ Ранцева со всею силою своей невѣрующей души. Онъ все это время мало интересовался тѣмъ, что дѣлалось въ отрядѣ, машинально исполняя тѣ работы, куда его привлекали вмѣстѣ съ другими. Теперь онъ сталъ присматриваться, прислушиваться и отгадывать, какая была конечная цѣль всѣхъ сложныхъ работъ, шедшихъ на острову. Догадываться было нетрудно, да теперь этого никто и не скрывалъ. Это была подготовка къ жестокой борьбѣ съ большевиками, къ освобожденiю отъ ихъ ига Россiи.

Мишель Строговъ былъ равнодушенъ къ Россiи. Онъ пошелъ въ отрядъ не для работы, но для раскрытiя тайны, для продажи этой тайны кому то и полученiя тѣхъ крупныхъ денегъ, которыя ему были нужны для его настоящей карьеры современнаго человѣка — карьеры боксера.

Тайна была наполовину раскрыта, но для реализацiи ея нужно было покинуть этотъ островъ. Только въ Европѣ, или въ Америкѣ онъ могъ разсчитывать хорошо продать узнанную имъ тайну. Его отставили отъ полета съ острова и этимъ преградили ему возможность реализовать добытыя имъ свѣдѣнiя, Мишель Строговъ ни съ кѣмъ не дружилъ. Онъ держался ближе къ своимъ сверстникамъ, каковыми были Фирсъ Агафошкинъ, князь Ардаганскiй, теноръ Кобылинъ и еще нѣсколько молодыхъ людей. Онъ пытался посвятить ихъ въ свои планы, открыть имъ свои идеалы, но даже Фирсъ его не понялъ. Всѣ горѣли одною идеей, всѣ были увлечены одною мечтою — спасенiемъ Родины. У всѣхъ на языкѣ были сказанныя, кажется, Муссолини слова: «все для Родины, все черезъ Родину, все на Родинѣ«. Это слово, чуждое пониманiю Строгова, бывшаго въ полномъ смыслѣ этого слова человѣкомъ безъ отечества, дико звучало для Мишеля… Но кругомъ только объ этомъ и говорили. Фирсъ изучалъ евангелiе и на на насмѣшку Мишеля Строгова сказалъ съ тихимъ укоромъ:

— Я изъ послушанiя дѣдушкѣ никакъ не выйду, а вамъ стыдно — вы образованный.

Ближе всѣхъ былъ князь Ардаганскiй. Именно потому онъ сталъ ближе всѣхъ, что онъ былъ, какъ самый ярый противобольшевикъ, дальше всѣхъ отъ Мишеля. Но князь былъ очень добрый, очень вѣрующiй человѣкъ и онъ считалъ своимъ долгомъ обуздать и укротить Мишеля, успокоить его и помочь ему. Мишель не открывался ему вполнѣ, но князь догадывался, какая буря бушевала въ душѣ Мишеля.

Мишель пытался съ разными людьми и молодыми и старыми говорить о томъ, что его волновало: — о боксѣ, о чемпiонатахъ разнаго рода, о миллiонахъ, которые теперь можно такъ легко «сдѣлать». Его не понимали.

— На что мнѣ миллiоны, когда у меня не будетъ Родины, — сказалъ Мишелю Кобылинъ.

— Самое сладкое въ жизни — это умереть за Родину, — сказалъ князь Ардаганскiй. — Я училъ это въ школѣ, но тогда я этого не понималъ. Здѣсь я это понялъ.

— Я бы хотѣлъ быть такимъ, какъ Ранцевъ, — сказалъ корнетистъ Ковалевъ. — Бѣднымъ, но честньшъ. Рыцаремъ… Офицеромъ…

Спорить было безполезно. Эти люди никогда не поняли бы его. Надо было молчать. Кругомъ шла дѣятельная жизнь и хотѣлъ или не хотѣлъ Мишель, она втягивала его въ себя и заставляла работать, молча, стиснувъ зубы, затаивъ въ себѣ месть Ранцеву и всѣмъ этимъ Донъ-Кихотамъ, какъ называлъ Мишель всѣхъ офицеровъ острова.

Съ необыкновеннымъ, суровымъ педантизмомъ Ранцевъ наблюдалъ, чтобы всѣ люди были на занятiяхъ, а занятiя шли согласно съ составленнымъ имъ росписанiемъ. Для большинства, прошедшаго Галлиполiйскую Кутеповскую школу, этотъ педантизмъ не былъ ни страшенъ, ни новъ. Отъ него, правда, отвыкли. Онъ показался по началу тяжелымъ, но незамѣтно впряглись въ работу, и время полетѣло съ невѣроятною быстротою. Некогда было задумываться и критиковать, да и критиковать было нелегко: — все было разумно поставлено.

Въ четыре часа утра трубилъ горнистъ или билъ барабанщикъ «побудку» и въ темнотѣ тропической ночи, разсѣянной горящими на лагерной линейкѣ четырьмя высокими фонарями, подъ темносинимъ пологомъ кеба, усѣяннымъ незнакомыми, большими и яркими звѣздами экватора, люди умывались, строились на общую молитву противъ прекраснаго отряднаго образа, потомъ шли въ столовую, гдѣ получали чай и утреннiй завтракъ.

Въ пять часовъ утра всѣ были на работахъ. Одни шли въ ангары, другiе въ мастерскiя, остающiеся люди Нордековской роты строились на ученье. Еще въ темнотѣ занимались гимнастикой. Въ шесть часовъ съ восходомъ солнца шли на ротное ученье. Это было чаще всего рѣшенiе тактической задачи на мѣстности, причемъ иногда изъ роты дѣлади обозначенный батальонъ или цѣлый полкъ и проходили съ нимъ всѣ стадiи наступленiя или обороны. А то шли упражняться въ стрѣльбѣ изъ винтовокъ и пулеметовъ, въ метанiи простыхъ и газовыхъ ручныхъ гранатъ. Ученье кончалось и расходились: одни къ профессору Вундерлиху обучаться установкѣ и управленiю его газовыми аппаратами, другiе съ полковниками Субботинымъ и Ястребовымъ изучали совѣтскiй бытъ, затверживали свои совѣтскiя имена и свое прошлое, согласно съ новыми паспортами. Въ одиннадцать часовъ былъ обѣдъ-на славу кормилъ Нифонтъ Ивановичъ — послѣ обѣда до трехъ часовъ отдыхали, предаваясь полуденной съестѣ жаркихъ странъ. Въ три часа подъ навѣсомъ, на легкомъ сквознякѣ у громкоговорителя слушали чтенiе по радiо Парижскихъ газетъ. Это была связь съ оставленнымъ мiромъ.

На одномъ изъ первыхъ чтенiй узнали о гибели не далеко отъ большихъ Антильскихъ острововъ парохода «Немезида», перевозившаго на острова Галапагосъ, кинематографическую труппу общества «Атлантида». Вся Русская колонiя была взволнована этимъ несчастiемъ. Во всѣхъ церквахъ Парижа, Медона, Лiона, Бѣлграда, Софiи и въ другихъ мѣстахъ Русскаго разсѣянiя служили панихиды по погибшимъ. Служили панихиду и въ томъ мѣстчекѣ, гдѣ была вилла «Les Coccinelles». И жутко было слушать о себѣ, живыхъ, какъ объ умершихъ. Но самое страшное было, что газеты занялись этимъ одинъ, два дня, а потомъ и забыли, какъ будто бы никого изъ погибшихъ и не было на свѣтѣ. Но вспомнили, что такъ же скоро примирились съ гибелью Кутепова, и въ этомъ нашли грустное, философическое успокоенiе. И думали лишь о томъ, помнили ли о нихъ по крайней мѣрѣ ихъ жены, матери и дѣти?…

Мишель Строговъ подмѣтилъ впечатлѣнiе, произведенное на слушателей этимъ извѣстiемъ и запомнилъ его.

Bo время слушанiя громкоговорителя пили чай и прохладительные напитки, послѣ разбивались по отрядамъ и шелъ практическiй урокъ совѣтскаго быта.

Полковникъ Субботинъ ходилъ взадъ и впередъ по палаткѣ, гдѣ на скамьяхъ сидѣли люди «экиповъ».