Подвиг: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Капитанъ Немо внимательно посмотрѣлъ въ глаза Лагерхольму.

— Послушайте, — сказалъ онъ, — неужели то, о чемъ вы мнѣ говорили, вамъ, наконецъ, удалось? Вѣдь ры сами тогда считали, что это почти невозможно.

— Да, почти… Теорiя отраженныхъ волнъ была совсѣмъ неразработана. И мнѣ пришлось много, очень много поработать, прежде чѣмъ я достигъ тѣхъ результатовъ, что вы видите здѣсь. Это говоритъ на верху нашъ пропащiй актеръ Ваничка Метелинъ. Его голосъ, какъ въ зеркалѣ отражался въ Московскомъ аппаратѣ, поставленномъ въ Большомъ театрѣ и мы заставляемъ совѣтскiй аппаратъ работать для насъ.

— Это великолѣпно, — съ силою сказалъ капитанъ Немо. — Это одно изъ величайшихъ вашихъ изобрѣтенiй въ области радiографiи. Вы это давно начали здѣсь?

— Я работаю дней пять. Но я долженъ быть крайне осторожнымъ, чтобы французская станцiя, на бѣду она такъ недалеко отъ насъ, не уловила своими сѣтями мѣсто нашей станцiи. Конечно, въ этомъ лѣсу насъ не сразу найдутъ, да и лѣсники насъ предупредятъ. Мы все успѣемъ припрятать и даже уйти изъ лѣса. За все отвѣтитъ отецъ Ѳеодосiй.

— Богъ не допуститъ, — кротко и распѣвно проговорилъ стоявшiй въ углу монахъ. — Господь оборонитъ и не дастъ дiаволу посмѣяться надъ нами.

Капитанъ Немо всталъ и, протягивая руку Лагерхольму, сказалъ:

— Я не ошибся въ васъ… Вы генiальны… Я не спрашиваю васъ, какъ вы достигли этого. Это ваша тайна. Но я понимаю, какое страшное значенiе будетъ имѣть оно на войнѣ. Вы заставите аппараты противника говорить все то, что скажете вы у себя. Вы собьете всѣ планы, уничтожите всѣ распоряженiя…

— Своимъ изобрѣтенiемъ, — нѣсколько торжественно сказалъ Лагерхольмъ, — я привелъ къ нолю значенiе радiо телеграфа на войнѣ. Это, какъ ваши лучи, взрывающiе аэропланы… Все это упрощаетъ войну… Богъ дастъ — сдѣлаетъ ее невозможною. Такъ же, какъ и вы, — внушительно добавилъ финнъ, — я работаю для мира. И всѣ мои изобрѣтенiя, какъ и изобрѣтенiя всѣхъ насъ — это война — войнѣ!

XIV

Теплая майская ночь наступила. Капитанъ Немо и Ранцевъ, провожаемые Лагерхольмомъ, Шулькевичемъ, Ваничкой Метелинымъ и отцомъ Ѳеодосiемъ вышли изъ лѣсного дома и сѣли на лошадей.

Луна молодякъ торчала надъ лѣсомъ. Часто вспархивали фазаны, пугая лошадей тревожнымъ крикомъ и шумомъ крыльевъ. Бѣлесая пелена тумана стлалась надъ папоротниковыми полянами. Небо было глубоко и прозрачно. Лѣсные звуки были полны неразгаданной тайны.

То, что видѣлъ эти дни Ранцевъ глубоко его волновало. Такъ все это было необычайно и, пожалуй, страшно. Какъ устроилъ Немо, что въ кипящую, суетящуюся жизнь Францiи вклеилъ, вклинилъ незамѣтно свою жизнь? Вставилъ мощно работающую невидимую организацiю, которой никто еще не доискался.

Профессоръ Вундерлихъ только что сказалъ про него: — «генiй». Дѣйствительно было нѣчто сверхъ человѣческое во всемъ размахѣ работы капитана Немо. Онъ собралъ свое «варьете»… Кругомъ шла Русская эмигрантская обывательская жизнь. Благотворительные балы, юбилеи, панихиды и похороны, свадьбы и разводы, рѣчи на банкетахъ, взбадриванiе самихъ себя, что такъ мѣтко назвадъ Степа Дружко «уралиномъ». Печатались листки, книги, брошюры, писались и покрывались тысячами подписей воззванiя — «слезницы» къ Лигѣ Нацiй. Возжигали пламя на могилѣ чужого неизвѣстнаго солдата, читали доклады, устраивали съѣзды, шли лекцiи и рефераты; младороссы ссорились съ евразiйцами, законопослушные предавали проклятiю «непредрѣшенцевъ», академики были академически важны, торгово-промышленники чѣмъ то торговали и промышляли… Шла жизнь и не было жизни. Казалась она миражемъ. Вся работа была, какъ работа машины на холостомъ ходу. Ибо не было главнаго — Родины. Не для чего и не для кого было работать. Всѣ для чего то собирали деньги: — «для Родины»… И, какъ собирали многiе, то и собирали такъ немного, что ничего нельзя было на эти деньги сдѣлать. И всѣ боялись сказать главное, что, если борьба, то будутъ и жертвы. Этотъ человѣкъ — капитанъ Немо, кого такъ давно и хорошо зналъ Ранцевъ и кого съ дѣтскихъ лѣтъ привыкъ уважать и цѣнить сумѣлъ собрать людей и готовился и къ борьбѣ и къ жертвамъ. И все это прикрылъ шутовскимъ колпакомъ: — «кинематографическое общество «Атлантида»…

Въ аллеѣ акацiй прянъ и душенъ былъ ночной воздухъ. Отъ полей и луговъ шелъ нѣжный и влажный духъ ростущей травы. Нигдѣ не было жилья и только далеко, далеко, на Парижской дорогѣ вспыхивали и мчались, обгоняя другъ друга, яркiе огни автомобильныхъ фонарей.

Тамъ неслась страшная европейская «культурная», торопящаяся жизнь. И такимъ противорѣчiемъ съ нею былъ мѣрный, ровный и бодрый шагъ лошадей, тихое поскрипыванiе сѣделъ и мирный сумракъ уснувшихъ полей. Было хорошо молчать и думать подъ ровное, осмысленное движенiе разумныхъ животныхъ.

На фермѣ Пиксанова привѣтливо горѣли огни. Изъ сарая, гдѣ заперты были молодыя куры, слышался мелодичный пискъ, и на огородѣ робко, по весеннему квакали и урчали лягушки.

Въ просторной комнатѣ съ кафельнымъ поломъ, на кругломъ столѣ, подъ электрической грушей было накрыто на пять приборовъ.

Любовь Димитрiевна подала дымящуюся миску Русскихъ щей. Она причесалась и принарядилась. Она была теперь «барыней», женой гвардейскаго офицера, хотя и подавала сама отъ плиты блюда самою изготовленнаго ужина. Золотистые, густые, не стриженные волосы — она была Русская и твердо, съ дѣтства, — вѣроятно, еще отъ старой няни, — усвоила, что стриженыя косы — позоръ, — были уложены красивыми блестящими волнами. Запахъ каленыхъ щипцовъ и жженой бумаги — свидѣтель ея парикмахерскихъ работъ — примѣшался къ запаху щей и аромату духовъ. Она и надушиться не забыла. Коричневый «tailleur» упруго облегалъ молодое сильное тѣло. Изъ подъ распахнутой жакетки видна была розовая шелковая блузка въ нѣжныхъ складкахъ. Чулки и башмаки были въ тонъ костюму. На рукѣ были надѣты золотые часики, и на тонкой цѣпочкѣ болтался полковой жетонъ. Она была хоть сейчасъ въ Петербургскую гостиную. На лицѣ ея было: — «не смотрите на насъ, что мы тутъ сами стряпаемъ и курятники чистимъ, мы не опускаемся».

Пиксановъ былъ сдержанъ и серьезенъ. Онъ ревновалъ капитана Немо къ Ранцеву. Его, Пиксанова, Немо пикогда не бралъ съ собою, а съ Ранцевымъ проѣздилъ до ночи. Онъ старательно говорилъ о «постороннемъ»:

— Русскихъ сѣмянъ нигдѣ не достану. Укропъ, положимъ, получилъ. Но огурцы?… Корнишоны, это совсѣмъ не то, что наши Нѣжинскiе сладкiе огурчики. A ихъ длинные змѣеобразные гиганты!.. Для чего плодить ихъ?… какая логика?

— У насъ въ имѣнiи, — томно сказала Любовь Димитрiевна, — даже ананасы разводили… Подумайте въ Рязанской губернiи — ананасы… Натурально въ оранжереяхъ… у насъ были таки садовники… Своего цѣнить и хранить только никакъ не умѣли…

— А помнишь, Люба, сушеный горошекъ… Какая прелесть!.. И всегда и зимою и лѣтомъ…

— Вообще сушеныя овощи… Славились… На Казанской улицѣ былъ спецiальный магазинъ… Чего, чего тамъ не было.

Немо, казалось, не слушалъ. Онъ смотрѣлъ въ синiе глаза хозяйки, но мысли его были далеко отъ сушеныхъ овощей.

Едва кончили лимонное желе — оно къ великому огорченiю Любови Димитрiевны не удалось и было жидкимъ, — капитанъ Немо поднялся.

— Простите, Любовь Димитрiевна, мы должны ѣхать. Насъ ждутъ дѣла. Спасибо за чудный вашъ обѣдъ. Давно я такъ не ѣлъ.

— Ахъ, помилуйте, пожалуйста… И желе не удалось. He надо было его и дѣлать… Тепло очень стало, а льду у насъ нѣтъ. Вы бы хотя еще чаю напились. Чай готовъ. Вода въ чайникѣ кипитъ. Мы бы на вольномъ воздухѣ подъ липками… Очень бы хорошо…

Капитанъ Немо рѣшительно отказался отъ чая.

— Ну, до свиданья, — сказала Любовь Димитрiевна и добавила по привычкѣ: — пока!..