- Она быстро слабеет. Сердце у нее и раньше было поражено, а физическое истощение нанесло последний удар.
Потом был женский плач, потом ожидание, потом приглушенные возгласы, потом странный задышливый звук, потом тишина.
- Конец, - сказал доктор.
И в глубине хижины поселяне прошептали:
- Миссис Ибрайт умерла.
Почти в ту же минуту Уайлдив и Юстасия увидели, что перед открытой стороной навеса обрисовалась худенькая, по старинке одетая детская фигурка. Сьюзен Нонсоч, узнав сына, подошла к выходу и махнула ему рукой, чтоб уходил.
- Я должен тебе что-то сказать, мама, - пронзительным голосом прокричал мальчик. - Вон та женщина, что сейчас спит, - мы с ней сегодня шли вместе; и она сказала, чтобы я тебе сказал, что я ее видел и что она женщина с разбитым сердцем, которую отверг родной сын, и тогда я пошел домой.
Неясное рыданье послышалось внутри, и Юстасия тихо ахнула:
- Это Клайм! Я должна бы пойти к нему - но смею ли я?.. Нет. Уйдем.
Когда они уже довольно далеко отошли от навеса, она хрипло проговорила:
- Во всем этом виновата я. И теперь беды мне не миновать.
- Разве ее в конце концов не пустили в дом?
- Да. От этого-то все и вышло... О, что же мне теперь делать!.. Нет, я не буду им мешать, пойду прямо домой. Дэймон, прощайте! Сейчас я больше не могу с вами говорить.
Они расстались; и, взойдя на следующий холм, Юстасия оглянулась назад. Печальная процессия двигалась при свете фонарей от лачуги по направлению к Блумс-Эиду. Уайлдива нигде не было видно.
КНИГА ПЯТАЯ
РАЗОБЛАЧЕНИЕ
ГЛАВА I
"НА ЧТО ДАН СТРАДАЛЬЦУ СВЕТ[27]..."
Однажды вечером, примерно через три недели после похорон миссис Ибрайт, когда серебряное лицо луны бросало связку лучей прямо на половицы домика в Олдерворте, из передней его двери вышла женщина. Она подошла к садовой калитке и оперлась на нее, видимо, не имея другой цели, как просто немного проветриться. Бледное лунное сияние, которое уродин превращает в красавиц, сообщало божественность этому лицу, и без того прекрасному.
Она еще недолго стояла там, когда на дороге показался мужчина и, приблизившись, нерешительно спросил:
- Простите, мэм, как он сегодня?
- Лучше, но все-таки очень плох, Хемфри, - отвечала Юстасия.
- Все бредит, мэм?
- Нет. Теперь он в полном сознании.
- И по-прежнему все о матери говорит, бедняга? - продолжал Хемфри.
- Да, не меньше прежнего, но немного спокойнее, - сказала она тихо.
- Вот ведь какое несчастье, что мальчонка этот, Джонни, последние материны слова ему передал - насчет разбитого сердца и что родной сын ее отверг. Этакое услыхать - всякий расстроится.
Юстасия ничего не ответила, у нее только вырвался короткий вздох, как будто она пыталась заговорить, но не могла, и Хемфри, видя, что она не расположена продолжать разговор, Двинулся обратно, домой.
Юстасия повернулась, вошла в дом, поднялась в спальню, где горела притененная лампа.
- Это ты, Юстасия? - спросил он, когда она села.
- Да, Клайм. Я выходила к калитке. Луна так чудно сияет, и ни один лист не шелохнется.
- Сияет?.. Что до луны такому, как я? Пусть сияет - пусть все будет, как будет, только дал бы мне бог не увидать завтрашнего дня!.. Юстасия, я не знаю, куда деваться, - мои мысли пронзают меня, как мечами. Если кто захочет обессмертить себя, написав картину самого жалкого несчастья, пусть приходит сюда!