Он стал ждать, прохаживаясь, по своему обыкновению, вдоль насыпи и задерживаясь у пруда, ибо его гордая, хотя и податливая возлюбленная никогда не приглашала его в дом. Она не торопилась. Время шло, он уже начинал терять терпение. Минут через двадцать она показалась из-за угла дома и направилась к нему ленивой походкой, словно вышла только затем, чтобы подышать воздухом.
- Ты не стала бы так медлить, если б знала, зачем я пришел, - ворчливо сказал он. - Ну да уж ладно, ради тебя можно и подождать.
- А что такое? - спросила Юстасия. - Я не знала, что у тебя неприятности. Мне и самой не очень-то весело.
- Никаких неприятностей нет. Просто все так сошлось, что надо принимать решение.
- Какое решение? - переспросила она, насторожившись.
- А ты уже забыла, что я предлагал тебе в прошлый раз? Забрать тебя отсюда и вместе уехать за границу.
- Я не забыла. Но почему ты вдруг опять являешься с этим вопросом, когда обещал прийти только в субботу? Я считала, у меня будет время подумать.
- Да, но обстоятельства изменились.
- Объясни.
- Не хотелось бы объяснять, ты еще расстроишься.
- Но я должна знать, почему такая спешка.
- Это я от горячности чувств, дорогая Юстасия. Теперь для нас больше нет препятствий.
- Отчего же ты такой сердитый?
- Нисколько. Наоборот, я очень доволен. Все идет как нельзя лучше. Миссис Ибрайт... Но что нам до нее!
- А, я так и знала, что дело в ней! Говори, я не люблю скрытных.
- Вовсе не в ней. Она только просила меня отказаться от Томазин, потому что кто-то другой к ней присватался. Наглая особа; чуть я стал ей не нужен, сейчас же задрала нос! - Вся затаенная досада Уайлдива прорвалась в этом восклицании.
Юстасия долго молчала.
- Ты сейчас как чиновник, которого вдруг взяли да и уволили за ненадобностью, - проговорила она наконец изменившимся голосом.
- Вроде того. Но я еще не видал Томазин.
- Вот ты и злишься. Не отрицай, Дэймон. Ты вне себя от этого нежданного афронта.
- Ну и что?
- И теперь прибежал ко мне, потому что не можешь получить ее. Да, это, конечно, меняет положение. Я, значит, буду затычкой.
- Вспомни, пожалуйста, что это же самое я предлагал тебе еще в прошлый раз.
Юстасия снова погрузилась в какое-то оцепенелое молчание. Странное чувство все больше овладевало ею. Неужели правда, неужели так и есть, что весь ее интерес к Уайлдиву был порожден соперничеством - и ореол померк, и мечты погасли, едва стало известно, что соперница больше его не домогается? Вот наконец он принадлежит ей безраздельно, никто его не отнимет, Томазин он больше не нужен. Какая унизительная победа! Нет, нет, он вернулся, потому что ее любит больше, а все же - она даже про себя, даже неслышно не смела выговорить такое предательское суждение - все же какая цепа этому человеку, если женщина, стоящая ниже ее, им не дорожит? Инстинкт, более или менее присущий всей одушевленной природе, - не желать того, что нежеланно другим, - достигал силы страсти в переутонченном эпикурейском сердце Юстасии. Неравенство их общественного положения, раньше никогда ее не трогавшее, вдруг стало ей до неприглядности очевидно - и впервые она почувствовала, что уронила себя, полюбив Уайлдива.
- Ну же, милая, ты согласна? - сказал Уайлдив.
- Будь еще это Лондон или хоть Бедмут, а то Америка, - вяло протянула она. - Ну, хорошо, я подумаю. Это слишком важно для меня, чтобы решать так, сразу... Ах, если бы я меньше ненавидела Эгдон - или тебя любила больше!..
- Спасибо за откровенность. Месяц назад ты любила меня так горячо, что всюду бы со мной поехала.
- А ты тогда любил Томазин.
- Да-а, пожалуй, в этом все дело, - сказал он почти с насмешкой. - Она и сейчас мне не противна.
- Вот именно. Только получить ее уже нельзя.