Камикадзе. Пилоты-смертники: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В период Токугава широкое распространение в Японии получила религиозно-философская система конфуцианства. Один из основных ее принципов — сыновней почтительности — отвечал духу средневекового общества. Безоговорочное подчинение отцу соблюдалось не только в каждой семье, но и распространялось на всю государственную иерархию.

Другой принцип — покорность и безоговорочное следование авторитету — также импонировал японскому обществу и незыблемо соблюдался.

Как морально-этическая система, регулирующая поведение человека, конфуцианство учило, что высшим законом деятельности должно быть безусловное выполнение долга.

Таким образом, синтоизм, буддизм и конфуцианство явились тем основанием, на котором сформировался весь комплекс морально-этических норм, составивших самурайский кодекс бусидо.

Неписаный моральный кодекс самураев, их идеалы и стремления обозначаются термином «бусидо» (буквально “путь воина”). В древней Японии словом “буси” (или “букэ”) называли человека меча или учености, а также в целом сословие воинов. В X веке появился другой термин — “самурай”, которым обозначали профессиональных солдат невысокого звания. К XVII веку самураем уже называли всех, кто носил два меча.

Суровая жизнь буси была полностью подчинена воле вышестоящих сюзеренов. Буси должен был уметь хорошо стрелять из лука, скакать на лошади, искусно сражаться на мечах. Ценились прямота и твердость буси, его честь, преданность, бесстрашие и скромность.

Именно эти качества стали затем культивировать самураи, превратив их в свои традиционные ценности.

В 1615 году страна объединилась под властью самурайского клана Токугава. Японское общество длительное время оставалось сословно-замкнутым. Над крестьянами, ремесленниками и самым низшим сословием — торговцами — безраздельно господствовали самураи, иерархия которых насчитывала 31 ступень в зависимости от значимости и богатства.

Они распространили собственные ценности на всю нацию. Идеал бусидо в XVII веке достиг своего расцвета. Его корни берут начало в догматических положениях конфуцианства и в двух основных религиях Японии — синтоизме и буддизме. Конфуцианство обеспечило морально-этическое обоснование бусидо, буддизм придал равнодушие к смерти, синтоизм выделил японцев как нацию.

Кодекс бусидо идеализировал исключительность самурайства. Не будучи по большому счету этической системой, он не устанавливал каких-либо стандартов и норм поведения, безразлично относился к верованиям и ценностям.

В то же время он требовал от самурая безусловного выполнения нескольких важнейших положений. Самурай, например, должен был демонстрировать беспредельную преданность своему сюзерену, вплоть до готовности следовать за ним в могилу. В этом представители военного сословия видели свой долг, неразрывно связанный с понятием чести и мужества.

Уже три столетия японское юношество воспитывается в рыцарских чувствах на примере сорока семи ронинов(1). История эта такова.

В конце XVIII века жил даймё [2] Такумино ками Асано. Однажды он не вынес оскорблений высокопоставленного чиновника Кодзукэ-но сукэ Кира и попытался убить его, обнажив меч во дворе сегуна. По японским законам это являлось тягчайшим преступлением, и Такуми-но ками приговорили совершить самоубийство, его имущество конфисковали, род разорили, а его самураи превратились в ронинов.

Сорок семь верных вассалов, сознавая, что они не должны жить под одним небом с врагом своего господина, заключили договор, стремясь отомстить за смерть Такуми-но ками. Долгое время они старались усыпить бдительность обидчика, и наконец 14 декабря 1702 года им это удалось. Они ворвались в его дом, захватили Кодзукэ-но сукэ, однако обращались с ним с величайшей почтительностью, настойчиво убеждая совершить сеппуку. Видя, что все их уговоры напрасны, они отрубили ему голову и отнесли ее на могилу своего господина. Их хвалили за мужество и верность. Но верховное судилище за дерзкий поступок приговорило ронинов совершить сеппуку. Ронины встретили смерть мужественно и были похоронены рядом с могилой своего хозяина. Молва об их подвиге распространилась по всей стране, и массы народа до сих пор стекаются поклониться могилам верных вассалов.

Нет в Японии человека, который не знал бы этой истории. Она ярко иллюстрирует принципы вассальной верности, кровной мести и чести, которыми руководствуются самураи.

Но значение истории о сорока семи ронинах этим не исчерпывается. Ее влияние на японцев безмерно: “Она помогает нам понять другую сторону нашей жизни: как далеко в прошлом все еще живут японцы, и почему во время войны они будут вести себя подобно людям предыдущих столетий. Я не сомневаюсь, что многие солдаты помнят те старые средневековые образы, пикируют ли они в облаках или идут ко дну”, — с уверенностью характеризовал своих соотечественников в годы войны внимательный наблюдатель.

По Конфуцию, не сделать то, в чем состоит твой долг, есть отсутствие мужества.

Японская пословица сравнивает бесчестие с порезом на дереве: со временем оно делается все больше и больше.

Характерное для японцев обостренное чувство стыда и чести у самураев было возведено чуть ли не в абсолют. При этом считалось, что сословная честь — это не дар небес, ее необходимо воспитывать, неустанно выполняя свой долг. В японской литературе сложился устойчивый образ типичного самурая — вспыльчивого, надменного и задиристого.

такое впечатление от общения с представителями этой касты оставалось, вероятно, не только у Басе.

К XIV веку самураи стали ценить смерть от собственной руки значительно выше, чем смерть в бою. В самоубийстве увидели проявление высшего героизма, силы духа и самообладания.

Выработался особый акт лишения себя жизни через вспарывание живота, называемый “сеппуку” (хара-кири). По японским поверьям, живот считался местопребыванием души и чувств. Сеппуку расценивали не как презрение к смерти, а как презрение к жизни. Это не было лишь простым самоубийством, но актом исправления ошибок, заглаживания своих преступлений, демонстрации верности сюзерену, доказательства высоких моральных устоев, апелляции к общественному мнению. Не проявление фанатизма или отчаяния, а сознательный акт — свидетельство героизма и высшей чести — вот что такое сеппуку.

Решиться совершить утонченное самоубийство (японцы считали его почетным) мог человек хладнокровный и мужественный, почему оно и было привилегией лишь самураев.

Священник и воин XVIII века Ямамото Цунэтомо (1659–1719) в знаменитой книге “Хагакурэ” (“Спрятанное в листве”) так охарактеризовал смысл жизни самурая: “Путь самурая — это смерть… В случае необходимости выбора между смертью и жизнью незамедлительно выбирай смерть. В этом нет ничего сложного. Просто соберись с духом и действуй. Тот, кто выбрал жизнь, не исполнив свой долг, должен считаться трусом и плохим работником…

Чтобы быть хорошим самураем, необходимо готовить себя к смерти утром и вечером, днем и ночью…”

Кодекс бусидо учил, что если самурай решил кого-то убить, то сделать это он обязан не откладывая, ибо боевые искусства не подвластны сомнениям.

Самурай с мечом за поясом всегда готов наступать. Тогда его разум будет сосредоточен на смерти, готовность к которой — главное качество воина.

У самурая желание смерти должно быть полным. Он не имел права бояться ее, мечтать, что будет жить вечно. Все помыслы воина, согласно бусидо, должны быть направлены на то, чтобы броситься в гущу врагов и умереть с улыбкой. Решимость уйти из жизни не появлялась сама собой. Она укреплялась в процессе тщательного обдумывания, когда смерть становилась смыслом жизни, а добровольный выбор ее — самым величественным поступком человека.

И синтоизм, и буддизм во многом способствовали и способствуют тому, что в японском обществе уход из жизни по собственной инициативе не осуждается. Более того, традиция самоубийства возведена здесь в ранг социальной ценности.

Европейскому уму трудно понять эту особенность японского отношения к жизни. Христианство, например, резко негативно относится к самоубийству как к явлению, попирающему естественный закон и направленному против божественного порядка. Правда, православная церковь канонизировала двух самоубийц, Пелагею и Домну. Но она сделала это, отдавая долг их чистоте и святости, качествам, которые обе мученицы ценили выше бесчестья.

[2] Даймё — князь. — Прим. Авт.