— Привет! — обрадованно кинулся я навстречу другу.
— Привет! — хмуро ответил Гриша. — Ты чего тут?
— Да вот — два часа свободного времени…
— Опоздал ты, — Гриша с досады махнул рукой. — И я опоздал.
Всюду лежал снег, а склон оголился. С утра потеплело, и на накатанных ледяных дорожках появились рыжие пятна земли. Какое уж тут катанье! Я разделял огорченье друга.
— А почему ты опоздал? — спросил я Гришу.
Почему я опоздал, было ясно. Но почему опоздал Гриша, это было не ясно.
— Учительница виновата. — Гриша поморщился, словно от зубной боли. — Взяла мою тетрадку по письму: «Почему столько клякс?» А я говорю: «Нина Ивановна, вы что, не знаете, в каком я доме живу? — „Знаю, в высотном, — отвечает учительница. — Но какое это имеет отношение к кляксам в тетради?“ Я пожимаю плечами — до чего же непонятливый народ эти учителя, но всё-таки объясняю: „А вот какое отношение. Ветер раскачивает дом, и особенно двадцатый этаж, где я живу. Раскачивается стол, стул. Тетрадка тоже раскачивается. Я сам удивляюсь, как в таких ненормальных условиях вообще уроки делаю, а вы про какие-то кляксы говорите“.
Гриша рассказывал очень серьезно, и я не решался рассмеяться.
— Ну и что сказала учительница? — спросил я.
— Что она может сказать? — Гриша вздохнул. — Сказала: „Останешься сегодня после уроков в школе и на первом этаже сделаешь домашние задания. Надеюсь, что на первом этаже тебя не будет раскачивать“.
Гриша снова замолк. Не очень ему хотелось рассказывать эту историю.
— А кляксы всё равно были. Я так старался. Ручка, наверное, плохая? Как ты считаешь? — с надеждой спросил у меня Гриша.
— Наверное, — кивнул я.
Во время нашего разговора собачки носились друг за дружкой. То Уголёк догонял Кнопку, то Кнопка мчалась за Угольком.
— А где остальные? — спросил я.
— Пристроил, — обрадовался Гриша. — Нашёл им дом, семью…
— А эти?
— У меня останутся. Хотя родители и против. Я устроил собакам жильё в подвале. Там тепло, хорошо. А еду я ношу.
Почувствовав, что о них идёт речь, собаки замерли на месте, чинно постояли, как полагается благовоспитанным собачкам, глядя преданно в очи своему хозяину, а потом снова понеслись по кругу.
Гриша глядел на собачек и ласково улыбался. Так улыбается взрослый, глядя на проказы ребёнка.
— Слушай, — вдруг повернулся он ко мне. — А тебе не надоело быть вундеркиндом?
— Надоело, — неожиданно признался я.
— Ну так бросай это дело.
— А как?
— Поговори с родителями по душам. — У Гриши всё было просто. — Мол, так и так, родители дорогие, нет мне житья, таю на глазах, чахну, хватит человека мучить… Родители поймут. Они же тебя любят. Ты у них единственный сын… Любят тебя родители?
Я задумался. Раз столько учителей ко мне приставили, развивают меня, раз добра мне желают, значит, любят. Ну, конечно, любят.
— Любят, — сказал я вслух и вздохнул.
Гриша заметил, что я вздохнул.
— Родители, вообще, странные люди, — сказал он. — Сами не знают, чего хотят. Если бы в один ужасный день мы стали такими, какими они нас хотят видеть, то сами бы испугались, чего натворили…