Чары Шанхая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Он сам все расскажет, — отвечает Ким. — Смелее, полковник.

— Я не понимаю, о чем вы, — говорит Омар.

Ким не отрываясь смотрит на Чень Цзин.

— Спросите его, мадам, кто он на самом деле.

Китаянка смотрит на Омара, затем переводит взгляд на Кима.

— Я спрашиваю вас, мсье Франк кто такой Крюгер?

Интуиция подсказывает Киму, что здесь что-то не так; вероятно, его предали, однако кто же предатель? Он отвечает спокойно и невозмутимо:

— Этот человек — палач, который пытал вашего мужа. Хельмут Крюгер, полковник гестапо. Там, в Лионе, в подвале на площади Белькур, где находилось его логово, он творил страшные дела. Тогда ему не удалось прикончить Мишеля, и, по-видимому, он готов это сделать сейчас…

— Вы с ума сошли! — перебивает Омар. — Что за чепуху вы несете?

Но Ким смотрит не на него, а на Чень Цзин: она слушает молча, и губы у нее вздрагивают то ли от ужаса, то ли от гнева. Ким напряжен до предела, тем не менее старается сохранить голову холодной. Омар чувствует это и обращается к нему на испанском с легким аргентинским акцентом:

— Да, сеньор, я не могу похвастаться безупречным прошлым, мало кто вышел чистым из этой войны. Но я не тот человек, за кого вы меня принимаете. Мое настоящее имя — Ганс Мейнинген, я никогда этого не скрывал, оно стоит в моем аргентинском паспорте. Но в Шанхае все знают меня как Омара. В сорок третьем я был солдатом вермахта и воевал в Варшаве. Не стану рассказывать, что нас заставляло творить наше командование… Затем меня перевели в Касабланку, в личную охрану одного полковника, но к тому времени я уже достаточно насмотрелся и в конце концов дезертировал. Я дезертир, друг мой, и никогда не был во Франции. Два года прожил в Буэнос-Айресе, затем переехал в Чили и вот оказался здесь. Я не тот, кого вы ищете. Вы перепутали меня с кем-то другим, вы совершаете ужасную ошибку…

— Это не ошибка, любовь моя, — говорит Чень Цзин, прижавшись к нему. Ее умоляющие глаза ловят взгляд Кима. — Мы догадывались, что муж прислал вас следить за мной, но я не придала этому большого значения… Теперь я понимаю, что у него была иная цель, им владела не просто ревность, а нечто куда более страшное… Мишель сказал вам, будто Омар и есть тот самый палач, чтобы оправдать его убийство. Но Омар вовсе не полковник Крюгер, мсье, он мой любовник, и муж отлично это знал, однако вам он предпочел изложить другую версию… Убить Омара, а вовсе не какого-то Крюгера — вот чего он хотел. Ревность превратила его в чудовище. Теперь вы понимаете?

Снизу глухо доносится музыка, слышен тонкий гнусавый голосок китайской певицы. Сумрачный взгляд Кима прикован к Чень Цзин, он смотрит на нее не мигая, лицо его неподвижно.

— Повторите, — говорит он. — Я хочу услышать это еще раз, мадам.

— Вы пришли убить Омара, — отвечает она. — Здесь нет никакого полковника Крюгера.

Не в силах отвести глаз от искаженного лица Чень Цзин, угадывая в ее твердом и нежном голосе любовь и готовность пожертвовать всем ради человека, которого она заслоняет, Ким некоторое время молчит, затем медленно оборачивается и что-то ищет глазами, должно быть, пепельницу, потому что в этот миг он достает портсигар и не спеша закуривает. Его поведение обманчиво: он холоден и непроницаем, словно происходящее не имеет к нему никакого отношения, на самом же деле внутри него кипит ярость. Он вновь и вновь видит искру отчаяния в ускользающем взгляде Леви во время их беседы в безукоризненно белой палате клиники «Вотрен», пытаясь представить, что его друг — предатель, но перед его внутренним взором возникает лишь калека в инвалидном кресле, терзаемый ревностью и болью, измученный одиночеством и страхом смерти.

— По той же причине, — продолжает Чень Цзин, — он просил вас выкрасть книгу, которую я подарила капитану Су Цзу, когда между нами все уже было кончено и я собиралась выйти замуж… О том, что вы похитили книгу, мне рассказал сам капитан. Там есть надпись, посвященная Су Цзу, это не просто слова любви, мсье, они полны страсти, это очень смелые, дерзкие слова, — признается Чень Цзин, и в ее голосе звучит вызов. — Мой муж мечтал завладеть книгой, это превратилось у него в навязчивую идею… Все это очень грустно и немного смешно, но тем не менее это правда. Мишель болен не только физически, но и душевно. Я знаю, он был отважным патриотом, идеалистом, и у себя на родине его считают героем… В начале нашего брака он был великодушным, заботливым и любящим мужем, но его телесный недуг, мстительность, ревность, а главное, навязчивые мысли о бесчестье, которому я подверглась в юности, постепенно отравили его рассудок… Вы понимаете, мсье?

Омар нежно обнимает ее за плечи и пытается успокоить. Потом поворачивается к Киму.

— Вы заблуждаетесь и относительно моих намерений, сеньор. Я купил плантацию гевеи в Малайзии, собираюсь уехать туда и забрать Чень Цзин с собой. Нас ничто здесь не держит, скоро все изменится, и ни я, ни она не желаем быть свидетелями этих перемен. Завтрашний Шанхай не для нас.

Но безжалостный взгляд Кима по-прежнему устремлен на Чень Цзин, и она выдерживает его, не моргнув. Затем он резко поворачивается к ней спиной — вернее сказать, поворачивается лицом к себе самому, всматриваясь в свою душу, ища доверчивую тень прошлого, призрачное воплощение преданности по имени Ким Франк, которое привело его сюда и чью проклятую доверчивость он проклинает. Оказывается, человек, которого он так искренне любил и уважал, использовал его в собственных преступных интересах, чтобы уладить свои личные дела. Все чертовски просто: его друг пожелал избавиться от соперника, который наставил ему рога. Ким не знает, плакать ему или смеяться. Больнее всего то, что Леви, в своем он уме или нет, воспользовался идеалами, некогда сплотившими их в борьбе за свободу и справедливость, воспользовался мечтой, которая жила в Киме всю жизнь, наполняя смыслом действия и поступки, — она-то и привела его в Шанхай, где он рисковал своим будущим и даже жизнью, чтобы в конечном итоге запутаться в липкой паутине лжи в компании двух любовников, полных надежд и планов, и вместе с ними ужасаться коварству Леви…

А теперь, ребята, побудем немного рядом с Кимом и понаблюдаем, как он выдержал этот удар, с каким неколебимым спокойствием встретил свое поражение, с каким мужеством смотрит, как рассеиваются миражи, терпят крушение идеалы. Он не позволяет изумлению ослепить себя, в его глазах нет обиды или упрека, горечи или злости, его угнетает лишь разлад с самим собой, дремавший в его груди уже в тот миг, когда он ступил на пристань Шанхая, вечное несогласие меж сердцем и разумом, от которого ему никогда не удавалось избавиться, даже в бурные годы, когда его вдохновляли дружба и пламенные мечты, когда им владела надежда на будущее и вера в то, что он борется за правое дело, когда он и думать не думал о Шанхае и не родился еще тот алый скорпион предательства с огненным жалом. Решив, что сказано уже достаточно, особенно им самим, он чуть приподнимает указательным пальцем поля шляпы надо лбом, точно избавляясь от последних сомнений, потом склоняется над пепельницей на лакированном столике, со скрупулезной тщательностью расплющивает в ней сигарету, смотрит на застывших влюбленных, недоверчиво усмехается — не над ними, а над самим собой, — поворачивается и уходит.

Однако ночь приготовила ему еще один сюрприз. Сорок минут спустя, когда он войдет в освещенную пустую гостиную Чень Цзин, зазвонит телефон. Это звонок из клиники «Вотрен» под Парижем, где сейчас семь часов вечера. Он услышит лишь несколько слов: «Мы вынуждены с прискорбием сообщить вам, что мсье Леей скончался на операционном столе…»

Но сейчас, шагая сквозь раскаленную душную ночь по Цзюцзян-роуд, Ким об этом еще не знает, его мысли далеки и от Парижа, и от судьбы его коварного друга. Он не спеша сворачивает на бульвар Банд, останавливается и, облокотившись о парапет набережной, смотрит на темные воды неторопливой Хуанпу. Ким смотрит, но глаза его ничего не видят, да он и не стремится что-либо разглядеть в этой кромешной тьме. Он не замечает, как прямо перед ним в грязной уснувшей воде разверзается омут — зоркий бессонный глаз, маленький водоворот, порожденный глубинным речным течением, который мгновенно поглощает все, что оказывается рядом с ним на поверхности. Ким смутно ощущает, что у него нет времени почти ни на что — только добраться домой… Домой? А где его дом? С причала доносится усталый плеск воды и сладковатый запах машинного масла и гниющих цветов, уснувшие отзвуки минувшего дня. Волнистые змейки света поблескивают на поверхности реки, отражаясь в испачканных маслом бортах кораблей, а вниз по течению один за другим проплывают его друзья, умершие или пропавшие без вести в кровавой пучине минувшего десятилетия — в окопах, тюрьмах, в партизанской войне или газовых камерах Маутхаузена и Бухенвальда; он читает имена на замшелой могильной плите воспоминаний, и кровь его вновь будоражат обещания, которые когда-то, во времена не столь отдаленные, каждому из них шепнула жизнь, так ничего и не исполнив. Тягостное молчание утопленников поднимается над рекой, и он вновь пристально вглядывается в грязную маслянистую воду, будто желая с ней слиться, утонуть и исчезнуть, но сердце его остается глухо. В горькие годы эмиграции он то и дело пристально всматривался в зеркало прошлого, но в один прекрасный день решил разбить его и отныне смотреть только в грядущее, где были лишь он, да ты, да сеньора Анита, да несколько старых песен, которые он никогда не забывал, — видишь, какой легкой внезапно стала его ноша; но сейчас, стоя у реки, он чувствует, что уже слишком поздно…

Почему не сумел он предвидеть и предотвратить новое поражение? Он заглядывает в реку времени, спрашивая себя: где мы ошиблись? Где сбились с пути? Как могла наша вера и сила духа разбиться о лицемерие и мелочный эгоизм?

В этот миг ливень хлынул на пристань и пышную зелень Банда, и насыщенный аромат мокрой листвы смешался со зловонием Хуанпу. Прежде чем продолжить свой путь, Ким подносит руку к сердцу, затем касается висящего под мышкой браунинга, словно хочет швырнуть то и другое в темную речную воду, но я-то уверен, что он хотел избавиться только от пистолета, так что успокойся, детка, история на этом не кончается, — с улыбкой сказал Форкат, подмигнув своим косым глазом Сусане и нежно беря ее за руку…

Глава девятая

1

Не знаю, откуда он донесся, этот запах, — с улицы или из сада, а быть может, из далекой еще весны, о которой грезила Сусана, или же его принес с собой ураган приключений, по-прежнему бушевавший в таинственном городе на другом конце света; так или иначе, терпкий запах сырой земли внезапно проник на террасу, и Форкат умолк Это было в среду вечером, в последний день августа; запах нас удивил, потому что дождя не было, а сад еще не поливали. Сеньора Анита хлопотала на кухне, как вдруг раздался звонок в дверь.

Мы не видели, кто вошел в сад, потому что жалюзи были опущены. Послышался мужской голос — кто-то разговаривал внизу с сеньорой Анитой, и, услышав его, Форкат побледнел, выпустил руку Сусаны и, пересев к столу, принялся внимательно изучать мой почти уже завершенный рисунок Я сидел на противоположном конце кровати и тоже вскочил, сам не зная почему.

— К нам гость. Похоже, твой знакомый! — крикнула сеньора Анита из гостиной. Форкат не поднимал глаз от рисунка. Он по-прежнему сидел неподвижно, погрузившись в себя, и сеньора Анита осторожно добавила: — Говорит, что его зовут Луис Денисо и что он приехал из Франции.