Чары Шанхая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все это вранье метеорологов, — добавил капитан. — Звезды не светятся. Все они погибли много миллионов лет назад. Вчера вечером об этом передавали по Независимому радио Испании.

На улицах квартала он чувствовал себя как рыба в воде. Я спросил, почему он в свое время не бежал из Барселоны, как Ким, Форкат и многие другие, как несомненно поступил бы и мой отец, если бы не пропал на фронте.

— Я умру в квартале Ла-Салуд, — проворчал он. — Отсюда меня никто не прогонит, мое сердце будет похоронено здесь».

На площади Санлей капитан немного отстал, и, обернувшись, я увидел, что он преспокойно мочится в канализационную решетку. Мутная густая струя, затейливо изгибаясь, бесшумно исчезала в отверстии на мостовой.

— Не надо, капитан, ну пожалуйста. — Я дернул его за плащ, но он даже не шелохнулся. — Пожалуйста.

— У Человека-невидимки моча тоже невидимая, — огрызнулся он.

— Но вы не Человек-невидимка, черт возьми! — Рассерженный и смущенный, боясь, что нас кто-нибудь заметит, я затопал от ярости и капризным тоном, от которого самому сделалось противно, добавил: — Я знал, что в конце концов вы сделаете какую-нибудь глупость!

— А чего ты от меня хочешь? — удивился он. — Ведь я всего-навсего старый болван!

— Идемте, капитан, уже поздно.

Потом он остановился поболтать с хозяином молочной лавки на улице Сан-Сальвадор, где сеньора Анита покупала Сусане молоко. Капитан попросил его поставить подпись, чтобы беззащитная больная малышка наконец вздохнула свободно, однако молочник заявил, что все это глупости и мы напрасно теряем время, кроме того, по его мнению, жалкий десяток подписей нечего не изменит. Попутно он делал мне знаки, чтобы я поскорее уводил старого пердуна.

— Ну что вам стоит поставить подпись? — ныл капитан. — Вы и представить себе не можете, что угрожает кварталу. И вам, и всей вашей семье. Вы хоть знаете, что такое газ?

— Более или менее, — проворчал молочник.

— Сомневаюсь, уважаемый. Газ — это летучая субстанция, как запах коров, вранье блондинок или пуканье епископов, одним словом, его не видно и не слышно. Распространяется он мгновенно, и ничто не может его сдержать.

— Ну да, черт возьми… Уведи его отсюда, парень. Надо все-таки объяснить ему, что с ним происходит. — Он взял капитана под руку и некоторое время молчал, размышляя над тем, что сейчас ему скажет, а потом посмотрел на него с такой жалостью, что капитан презрительно фыркнул. — Слушайте, Блай, вы долго сидели дома под замком с картечью в голове и до сих пор не выздоровели окончательно. По-моему, вас напрасно пускают гулять по кварталу.

— Это миазм, флюид, — продолжал капитан, не обращая на него внимания. — В природе существует несколько разновидностей газа. Рудничный газ, хлор — смертельно ядовитый, его пускают в окопы; домашний газ, он совершенно бесцветный и стелется по земле. А есть еще зеленый газ, который встречается на болотах и топях и действует на людей как снотворное… Как вы считаете, почему в этой стране все больше и больше болот?

— Отлично, я все понял! А теперь уходите, у меня полно работы.

— Разбавлять молоко водой — вот и вся ваша работа. Вы уже заражены, вы разлагаетесь заживо! Бестолочь — вот вы кто, самая настоящая бестолочь! Короче, подписываете или нет?

Наконец мне удалось вывести капитана на улицу. В тот день я действительно заслужил ежевечернюю награду — почетное место на душной террасе особняка, где я старательно изображал, будто работаю над рисунком, на самом же деле нетерпеливо ждал Форката, который неизменно появлялся в своем великолепном кимоно с широкими рукавами, садился на краешек Сусаниной кровати, некоторое время молчал, словно подбирал нужные слова чтобы продолжить рассказ, а его неподвижный глаз всматривался в сгущающиеся над садом сумерки. И тогда я откладывал карандаш, тихо вставал из-за стола и усаживался на кровати возле Сусаны, чтобы не пропустить ни единого слова, мы оба оказывались в плену его завораживающего голоса и властного взгляда, проникающего в сумрачные глубины прошлого.

2

Дни текут неторопливо, город вокруг тебя пропитан солнечным светом, дует тихий ветерок Вероятно, ты думаешь, что ураган жизни бушует далеко отсюда, далеко от твоей кровати, и что он тебя пощадит. Но это не так Однажды мир ворвется в твою жизнь более настойчиво и властно, чем одолевающая тебя болезнь, его страсти и обжигающее дыхание неизбежно тебя настигнут, и тогда придется принять их, точно так же, как некогда принял Ким и его друзья.

Людей, решивших переделать мир, в то время вела одна-единственная цель, которая заставляла их жить в постоянной опасности, поступаться спокойствием, счастьем своей семьи, а зачастую и собственным достоинством. Эта цель сводилась к нескольким довольно расплывчатым идеям, которые сегодня уже мало кого интересуют, а скоро будут совершенно забыты. Наверное, оно и к лучшему; в конце концов, забвение — тоже стратегия существования. Однако Ким, несмотря на бесчисленные заботы, не перестает думать о своей любимой девочке и мечтает лишь о том, чтобы увидеть ее здоровой и счастливой.

Все, что я вам сейчас рассказываю, я услышал от Кима в тот дождливый вечер в Тулузе, когда мы попивали пиво в крошечном баре на улице Семи Трубадуров накануне его отъезда в Шанхай и моего возвращения в Барселону. Если я что-то ненароком добавлю от себя, то, скорее всего, это будет описание подробностей, или, быть может, прихотливая память донесет неведомо откуда какой-нибудь смутный образ из его же собственных рассказов, отпечатавшихся в моих воспоминаниях, однако ничего существенного я не прибавлю и ни о чем не умолчу — именно так развивались эти удивительные события, благодаря которым Ким всего лишь через пятнадцать дней оказался на Дальнем Востоке.

Спустя неделю после того, как Ким привел Кармен с сыном к Денису, — тот, увидев их, зарыдал от счастья — Центр заявляет о своих подозрениях в связи с арестом в Барселоне Нюаляра и его товарищей, и вот Ким отправляется в Париж, где встречается с одним испанским коммунистом, который уверяет, что владеет некой секретной информацией, проливающей свет на недавние события. Однако источник этой информации весьма сомнительный, и многое кажется абсурдным: например, намек на то, что в обмен на личную безопасность Нанду Форкат, ваш покорный слуга, донес в Главное полицейское управление Барселоны на своих товарищей. Все это бесит Кима, который решительно отвергает любые мысли о предательстве. Недавно он в ярости покинул последний съезд НКТ в Тулузе и теперь чувствует себя обессиленным и опустошенным. Он устал от постоянных подозрений коммунистов, отказывающих ему в поддержке из-за его анархистских взглядов, от попыток руководства Конфедерации тормозить все его начинания, от противоборства разных течений внутри НКТ и от бесконечной борьбы, жертвами которой неизменно становятся лучшие товарищи…

Под вечер он гуляет по набережной Сены, раздумывая, что делать дальше с собственной жизнью. Темная река словно хранит в себе то смутное желание счастья, которое все время дремлет где-то рядом, но сегодня выходит из берегов и, кажется, вот-вот затопит измученную память, переполненную насилием и смертью. Забегая вперед, скажу, что поездка в Париж сложилась иначе, чем он предполагал, и вскоре он покинул берега Сены, чтобы перенестись на берега Хуанпу; впервые в его жизни борьба и политика остались где-то вдали, за бескрайним океаном, и он испытывал лишь одно страстное желание — как можно скорее воссоединиться с тобой и твоей мамой.

Однако не будем торопиться. Случилось так, что накануне его отъезда из Парижа ему позвонили из клиники «Вотрен». Это был Мишель Леви, его французский друг, с которым они не виделись с самого освобождения Парижа. У Леви была кличка Капитан Круассе, он был командиром Кима в Лионе, когда они оба сражались в рядах Сопротивления. В марте 1943 года, во время нападения на немецкий патруль, Капитан Круассе спас Киму жизнь, о чем тот никогда не забывал. У Леви было достаточно оснований люто ненавидеть нацистов и сражаться против них со звериной яростью. Его отец и двое братьев, схваченные эсэсовцами во время жуткой облавы на евреев и доставленные на Зимний Велодром, погибли в газовых камерах Треблинки, а оставшимся членам семьи удалось бежать из Франции. Он примкнул к движению Сопротивления и незадолго до освобождения был схвачен гестапо. Его пытали, изуродовали, и теперь ему предстояло вынести две тяжелейшие хирургические операции. Перед возвращением в Тулузу Ким решает его навестить.

Частная клиника в пригороде Парижа. Встретивший его человек в инвалидном кресле выглядит изнуренным и осунувшимся, однако он приветливо улыбается и держится бодро. Они обнимаются, шутят, вспоминают прошлое. Какая нелегкая принесла тебя в Париж, mon vieux?[14] Видишь ли, объясняет Ким, я занимаюсь все тем же, ничего не поделаешь, у нас в Испании еще много этих мерзавцев… и я начинаю думать, что они не переведутся никогда. Я не хотел ехать в Париж, по большому счету, мне здесь делать нечего: все, что я получил за эту поездку, так это очередной нагоняй. Но сейчас я, честное слово, рад, потому что снова могу тебя обнять.

Леви чувствует, что его друг глубоко подавлен. Мне тоже пришлось несладко, говорит он Киму, стараясь его приободрить; похоже, фашисты перебили мне позвоночник, и вот я здесь, а врачи не знают, что со мной делать. Он рассказывает Киму, что с ним было после войны: кое-как подлечившись, он отправился на Дальний Восток, чтобы поправить дела семейного бизнеса, связанного с морской торговлей. Леви из очень богатой французской семьи, у него есть родственники, которые живут в Шанхае уже много лет и владеют множеством предприятий: трамвайной и судоходной компаниями, текстильной фабрикой, ресторанами. Леви полюбил Шанхай с первого взгляда и решил там остаться. Вскоре он возглавил судоходную компанию и одну из фабрик, а полгода назад женился на китаянке по имени Чень Цзинфан, дочери торговца опиумом из Тяньцзиня. Брак оказался счастливым, семейный бизнес процветает, у Леви хорошая репутация у таможенников и банкиров Шанхая… но сейчас все висит на волоске. Его здоровье серьезно ухудшилось, необходимо удалить гематому из спинного мозга, и вот он вернулся в Париж, где лег в клинику знаменитого нейрохирурга. Операция рискованна, однако в случае успешного исхода его ожидает вторая, еще более опасная; одним словом, его пребывание в клинике затянется минимум на четыре месяца. Чтобы не доставлять супруге лишних волнений, он не позволил ей сопровождать себя. Операция состоится через две-три недели, но не смерть на операционном столе пугает его: он боится за жизнь Чень Цзинфан.

— Узнав, что ты в Париже, я сразу же тебе позвонил. — Мишель Леви поворачивает колеса инвалидного кресла и подъезжает поближе к Киму; лицо его выражает тревогу. — Я хочу попросить тебя об одном одолжении, Ким. Об огромном одолжении, которое только ты можешь для меня сделать.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Помнишь Крюгера, полковника гестапо, который пытал меня в Лионе?

[14] Старина (фр).