— Это я, Курт. Лиза.
— А, здравствуйте. — Наступила пауза. — Теперь вы знаете, что единственный, кто мне звонит, — это моя мама.
Лиза на это не ответила.
— Я взяла ваш номер у вашего начальника. Надеюсь, вы не в претензии?
— Нет, очень приятно вас слышать. Как вы?
Лиза молчала; она не знала, что сказать. Она подумала, что пойти на попятный еще не поздно и нет никакой разумной причины как-то продолжать, и тем не менее сказала:
— Мне надо с вами увидеться.
Он с облегчением увидел, что никаких признаков сожителя нет. Квартира выглядела и пахла так, как будто ее недавно отмыли. Когда Лиза открыла дверь, вид у нее был усталый, и по ходу вечера Курт заметил, что она не так оживлена, как в прошлую их встречу. Он отнес это на счет выпитого. Он принес бутылку «Далвинни», и они довольно крепко приложились, хотя поначалу Лиза опасалась, что ей станет плохо. Курт захватил виски, чтобы успокоить нервы: он уже и не помнил, когда выпивал с кем-то последний раз. И не помнил, когда ему последний раз хотелось. Еще предстояло выяснить, о чем с ним собиралась поговорить Лиза, — ясно же, что не поболтать о кино и музыке, как до сих пор. Единственное, что объединяло их, — девочка; может быть, Лиза что-то узнала. Постепенно разговор становился менее формальным и более личным. Шли часы; они сидели, пили виски и рассказывали друг другу истории из своей жизни.
1 час ночи — Курт
В городе у нас один старик играл на гитаре. Уличный музыкант — но он никогда не клал шляпу, и денег ему не бросали. Постоянного места у него тоже не было. Он попадался мне всегда неожиданно — то у какого-нибудь подъезда, то у церкви, то на автобусной остановке. Играл он невероятно медленно — невероятно. По нескольку секунд держал пальцы между ладами. Но никогда не играл простых медленных мелодий, которые подошли бы неумелому, репертуар у него был сложный, технически трудные пьесы для гитары, но исполнял он их так медленно, что порой приходилось простоять рядом пять или десять минут, и только тогда ты соображал, что́ он играет. Как будто не хотел бросить ни одну ноту, пока не исследует всех нюансов, всех ее возможностей. И я стоял иногда час, иногда больше, слушал его игру. Меня не занимала мелодия, мне нравилось погружаться в каждую ноту — каждая была сама по себе произведением. А лицо у него не было искажено усилием или недовольством, когда он передвигал пальцы по грифу, — на лице было блаженство, неземное, самозабвенное блаженство. Все это мне казалось прекрасным, хотя, думаю, он не замечал моего восхищения, так же как насмешек всех остальных.
Однажды холодным днем я увидел его возле старого кинотеатра. Он играл какое-то бесконечное замысловатое арпеджио. На нем был вязаный шлем, закрывавший рот, а на земле лежала белая картонка со словами: «Концерт Альфонсо. Сегодня, 21.00, „Блэк хорс“». Только тут я узнал его имя.
На его выступлении присутствовал еще один человек. Женщина с темно-рыжими волосами, и она танцевала все два часа, что он играл, — по-моему, все это была одна песня. Я сидел за столиком со свечой, а напротив стоял только еще один столик и стул, словно музыкант знал, что на концерт придут всего двое. Закончив, Альфонсо слегка покачал головой и как будто впервые заметил нас. Наступило короткое замешательство; я не знал, то ли мне сейчас же уйти, то ли поблагодарить его, то ли сидеть, пока он не уйдет со сцены. Женщина стояла в другом конце зала, и мы продолжали вести себя так, будто не замечаем друг друга. Тогда Альфонсо заговорил, как бы обращаясь к публике: «Следующую песню я хочу посвятить сегодня вечером этим двум влюбленным». Он заиграл классический номер Джанго Рейнхардта — с необыкновенной свободой и легкостью. Пальцы лихо управлялись с головоломными пассажами цыганского джаза, и он подпевал себе нежным красивым голосом.
Что мы могли сделать? Взяли и напились вместе. Ее звали Нэнси. В следующие пять лет мы все до одной ночи провели вместе. И больше не видели и не слышали Альфонсо.
2 часа ночи — Лиза
Последнее время я думаю, что мозг мой немного испортился. Он не делает того, что должен делать мозг. Я заметила это несколько недель назад, когда ждала, чтобы компьютер выдал сегодняшние цифры. Я смотрела на стену, наверное, минут десять и вдруг осознала, что мысли мои за эти десять минут совершенно ничтожны, их даже нельзя зарегистрировать, это мысли в таком роде: «стена», «доска объявлений», «серое», «бумага», «коричневое пятно», — не мысли, в сущности, а элементарные следы восприятия. Я стала напряженно думать о своих мыслях вообще и поняла, что теперь они у меня редко бывают, совсем редко. И не только мысли — чувства, стремления, энтузиазм… что бы то ни было. Не знаю, давно ли это со мной творится. Каждое утро еду на работу и думаю: разберусь с чем-нибудь существенным и, может быть, даже сформулирую главный вопрос, но проходит минута-другая, и в голове только: «светофор», «синяя машина», «серое небо». У меня синаптических разветвлений и способности к абстрактному, кажется, не больше, чем у… улитки. Это напоминает мне уроки математики. В математике я была полный ноль. Когда я пыталась сосредоточиться на каком-то понятии, в голове сделалась пустота — буквально пустота, абсолютная. Проходил час, сдавали работы. Я пять лет была отстающей, действительно плелась где-то сзади, одна. И муть кругом, никого рядом. Но эта пустота была ограниченная — она возникала только, когда я думала о векторах или о дифференцировании. А теперь она распространилась на все остальное.
И на днях я опять об этом подумала. Вспомнила, какой неугомонной была в детстве. Всегда чем-то занята, всегда с какой-то задачей, в поисках чего-то… обычно музыки. Брат был намного старше меня, но не видел никаких причин, почему маленькой девочке нельзя знать обо всех этапах карьеры Ли «Скрэтча» Перри, и когда именно Дэвид Боуи навсегда превратился в пустышку, и почему Боб Дилан — враг. Он составлял для меня подборки и нарочно включал туда дурацкие песни, чтобы развить во мне критические способности. Мне было восемь лет — и он превратил меня в монстра. Поначалу я говорила, что мне нравится все на кассете, а потом научилась отличать слабые номера, и кончилось тем, что он иногда смеялся, слушая мои путаные и злые нападки на песни, которые он любил. Иногда я даже убеждала его, что исполнение подражательное, или неискреннее, или что оно — бледная тень более ранней записи. По-моему, в этом возрасте музыка проникает в тебя глубже, чем когда-либо потом. Я тонула в пластинке или альбоме, они смыкались вокруг меня. Я садилась в автобус, ехала в старый магазин «Вирджин» и часами читала там книги, искала указаний или объяснений, вчитывалась в тексты песен, старалась понять стихи. Брат водил меня на концерты и выступления; наверное, мы выглядели странной парой: ему двадцать два года, мне — тринадцать… но это были лучшие дни, лучшие дни моей жизни. Думаю, я больше никогда не была так сосредоточенна, так захвачена чем-то, как тогда, когда мы ходили слушать группы. Теперь все это ушло, и я ощущаю это как потерю. Теперь я работаю двенадцать часов в день, и мозг у меня пришел в негодность, и, кажется, я вообще не слышу музыку.
3 часа ночи — Курт
Я затосковал до того, как она умерла. За три месяца до того, как на нее наехала машина. Иногда мне кажется, что все это время машина приближалась, постепенно прибавляла скорость, чтобы довершить мою потерю. Ты просыпаешься однажды — и все переменилось… так бывает. Действительно бывает так, что проспали всю ночь вдвоем, обнявшись, и за эту ночь что-то изменилось. Я почувствовал это по виду ее спины, когда проснулся, — что-то было в ней непривычное, угловатое, другое. Это был день ее рождения, я засунул руку под кровать и вынул приготовленные подарки, разложил вокруг нее. Я хотел, чтобы она проснулась среди свертков, и тихонько положил их на одеяло, нагретое солнцем, хотя лежала она как-то так, что мне показалось — она уже не спит. Я шепотом позвал ее, она не ответила. Солнце светило на кровать, и она должна была проснуться через несколько минут. Мы всегда просыпались почти одновременно. Но она не шевелилась. Я подумал, в каком порядке мне хотелось бы, чтобы она разворачивала подарки, — чтобы лучшие под конец. Наверное, час прошел, и вдруг она повернулась, глаза у нее были открыты, и я понял, что все это время она не спала, может быть, несколько часов — лежала отвернувшись, смотрела на стену и, конечно, знала, что я это понял. Вот так все быстро и страшно. Она меня больше не любила. Но ничего мне так и не сказала. Вела себя по-прежнему, говорила, что любит, — может быть, надеялась, что любовь вернется. Мы оба ничего не сказали. Иногда по ночам я не мог сдержаться и плакал, плакал, плакал, она обнимала меня, мы оба молчали об этом, я зарывался лицом ей в грудь, прижимался к ней сильнее и сильнее, хотел почувствовать прежнюю уверенность, неразрывность — и не было ничего.
Три месяца. Я думал: сколько еще осталось до того, как она уйдет? Сколько еще я буду забываться — забывать, что она меня больше не любит? Долго ли еще не смогу сжиться с этой мыслью без напоминаний? Через три месяца автомобиль отнял ее у меня окончательно, и тут мое горе вдруг стало законным и не стыдным, трагическим, непошлым. На похоронах мне все говорили: «Она вас так любила, вы были всем для нее, всем», — а я кивал и говорил: «Да, я знаю, я знаю. Это было счастье».
И я похоронил это, похоронил как мог глубже в сне и самообмане — думал, что, может быть, мне приснились эти последние месяцы, что, может быть, она любила меня до конца. Я думал: невозможно, чтобы такое настоящее и большое исчезло навсегда, я пытался врать себе… но теперь вы знаете правду и должны помнить ее для меня. Самому мне иногда трудно ее помнить, она такая, что помнить трудно, но я хочу, чтоб вы не позволяли мне забыть. Берите меня за руку, как сейчас, держите ледяной рукой, и я буду знать, что это была правда, и не засплю ее в следующий раз.
4 часа ночи — Лиза
Мы с братом должны были встретиться в закусочной «Уимпи» в восемь часов. Мы часто ездили в город вдвоем, но в тот день у него было какое-то дело, и он рано ушел из дому. В город меня отвез отец. Мне было тринадцать, и ему не нравилось, что вечером я одна поеду на автобусе в город. Хотя «Уимпи» было место спокойное — что может случиться плохого под носом у королевского стражника?38 Я сидела, пила апельсиновую шипучку и в сотый раз разглядывала билеты. Мы собирались на «Крафтверк»39 — для меня это было чем-то вроде научной фантастики. Я не то что волновалась — мне было почти дурно, не верилось, что мы увидим их живьем, или в каком-то электронном виде, или еще как. «Крафтверк» занимали отдельное место у меня в голове, были окружены какой-то особой атмосферой. То, что «Крафтверк» где-то там существуют, и еще страннее — что другие люди у нас в городе знают о них и слушают их — это мне казалось удивительным… даже пугало. Я смотрела в окно и пыталась угадать, кто из прохожих идет на концерт, но угадать не могла. Люди шли с покупками, с зонтами, в шерстяных пальто, курчавые шатены с велосипедными прищепками на брюках, люди с хозяйственными сумками. Эти миры были несопоставимы. Голова у меня кружилась от невероятности предстоящего — или от предвкушения: увидеть публику хотелось не меньше, чем самих «Крафтверк». Это была медленная пытка — наблюдать, как сдвигаются стрелки часов, а брат все не появляется. Денег у меня было только еще на один стакан ситро, даже на телефон-автомат не хватало. Сочетание вкуса апельсиновой воды и картонного стакана так запало в память, что до сих пор рождает чувство отчаяния, паники, разочарования. Каждые пять минут я решала, что пойду сама, но тут же мне представлялось, как брат подбегает к зеркальному стеклу, ищет меня, и я не могла уйти. Странно, он ведь так и не подбежал к окну, а картина эта засела у меня в голове, как будто это было. Я вижу его испуганное, виноватое лицо. В конце концов приехал отец и забрал меня.
Брата задержали в полиции. Недалеко от места, где он работал, исчезла девочка Кейт Мини, и, видимо, на брата пало главное подозрение, хотя обвинение ему не предъявляли. Никому не предъявили — тело не было найдено. В последующие недели полиция расспрашивала меня о брате, о наших «отношениях» — что это значит? Мы родственники… дальше что? Задавали ужасные вопросы. Говорили, как мне повезло, что брат уделяет мне столько внимания, но на самом деле они так не думали, я уже тогда поняла. Они ничего не смыслили в музыке. Я пришла из полиции и хотела рассказать ему всю ерунду, которую они говорили, и что один из них написал в блокноте «Крафт Уорк» вместо «Крафтверк», и как они возбудились, услышав, что мы вместе смотрим «Мьюзик бокс»,40 — решили, что мы каждый день разглядываем музыкальный ящик. Но брат еле-еле со мной говорил и не смотрел в глаза. Ему страшно было подумать, что они мне там вложили в голову, а я должна была ясно ему сказать: ничего они мне не вложили. Но я думала, что это и так ясно, а если сказать — значит, есть сомнения, а у меня их ни секунды не было. Для меня ничего не изменилось, а он уже никому не доверял. Знаю, как ему было тяжело: соседи вели себя оскорбительно, отец замкнулся, мать горючими слезами умывалась, но я была с ним, его верный друг, а он меня будто не видел.
Он уехал. Наверное, сначала думал, что на время, пока не объявится девочка или кто-нибудь не сознается, но ничего этого не произошло, конечно, и он не вернулся. Я не видела его двадцать лет. Он исчез, как эта девочка. До сих пор не понимаю, как он мог. Почему так мало веры было у него? Так мало, что он даже не мог смотреть мне в глаза. Как он мог отплатить за чистую веру дезертирством?
Было 5 часов утра. Черное небо за окном стало синим, и птицам было что сказать об этом. Курт не смел посмотреть на Лизу. Ему было плохо. К стыду и ужасу добавилось виски. Знает ли она? Поняла ли, что брата подозревали из-за его молчания? У него кружилась голова.
Лиза устала, но голова у нее была ясная. Она решила, что пора сказать о том, о чем она хотела сказать.
— Вы нашли самоубийцу в машине на прошлой неделе?
Курт кивнул, глядя в пол.
Она чувствовала, что слезы капают ей на ноги, но подождала, пока не пришла уверенность, что голос зазвучит ровно.
— Ко мне пришли из полиции. Кажется, вы нашли моего брата Адриана.
[38] Мистер Уимпи, талисман сети предприятий быстрого питания «Уимпи», представлял собой видоизмененного бифитера — так называются стражники при Тауэре.
[39] Немецкая поп-группа, сильно повлиявшая на развитие электронной музыки.
[40] Телевизионный спутниковый канал, открытый в 1984 г.