Д. Л. Бранденбергер Национал-Большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То, что слухи о предстоящей войне взвинчивали спрос на хлеб и товары народного потребления в 1927 году, давно не является ни для кого секретом. Однако обзоры ОГПУ явно показывают, что массовая реакция на осложнение международного положения СССР оказалась значительно более острой, чем считалось ранее [73]. Военная угроза не способствовала росту массовой поддержки государства, напротив, она стала причиной зарождения пораженческих слухов, разнесшихся по всей стране. Осуществляемые на протяжении десяти лет пропаганда и агитация, основанные на понятиях классового сознания, солидарности рабочего класса и преданности партии как авангарду пролетариата, не смогли повлиять на широкие слои советского общества. Примеры некоторых вспышек народного гнева, зарегистрированные ОГПУ на местном уровне, поучительны и говорят сами за себя:

«Нам незачем кричать: Ведите нас против буржуазии, мы все, крестьяне, костьми ляжем на защиту Соввласти! Этого вам, коммунистам, не дождаться, так как крестьянам не за что защищать власть, она нам ничего не дала, а все права и привилегии дала вам, коммунистам, так идите и защищайте сами!» [Калужская губерния].

«Англия собирается выступить войной против СССР, но русскому человеку войны надоели, и никто не пойдет воевать. Советская власть для нас как сон и как временное явление: рано или поздно ее не будет, а должно быть Учредительное собрание» [Криворожский округ].

«Англия предъявила коммунистам — сдаться без бою, и в России поставят президента, которого пожелают Англия или крестьяне России. Если же коммунисты не сдадутся, Англия пойдет войной. С нас крови хватит, и хорошо бы, если коммунисты сдались без бою» [Амурский округ].

«Скоро будет война, дадут нам, крестьянам, оружие, а мы обратим против Соввласти и коммунистов, нам власть рабочих не нужна, мы ее должны сбросить, а коммунистов удушить» [Московская губерния] [74].

Возникает впечатление, что ни партия, ни ее материалистическая пропаганда не внушали массам преданности. Хотя, по некоторым оценкам, классово-ориентированная пропаганда в качестве способа эксплуатации социального напряжения внутри страны как до, так и после 1927/ года работала довольно эффективно [75], все же она не смогла подготовить СССР к ситуациям, требовавшим массовой мобилизации против общего внешнего врага. Спустя несколько месяцев после начала кампании по поводу военной угрозы из Москвы поступили распоряжения прекратить ее, поскольку она приносила больше вреда, чем пользы [76]. Если во времена НЭПа 1914 год с его разрушенным народным хозяйством часто служил отправной точкой для измерения социально-экономического подъема СССР в 1920 годы, то сравнивать неудачные попытки партии мобилизовать массы в 1927 году с аналогичным опытом царской России во время Первой мировой войны никто не решался. От риска катастрофы, приведшей к краху старого режима десятью годами ранее, СССР спасло исключительно то, что слухи о войне в 1927 году оказались безосновательными.

В попытке объяснить отсутствие понятного чувства общей социальной идентичности среди русских в конце XIX — начале XX веков необходимо особо подчеркнуть нежелание царского режима воспользоваться популистской идеологией, вращающейся вокруг идеи нации. Также важным было отсутствие со стороны Санкт-Петербурга внимания к основным учреждениям, которые могли бы популяризовать четко сформулированное, понятное чувство патриотической идентичности, особенно в государственных школах. В конце концов, проблема была не в том, что в обществе отсутствовал интерес к истории Российского государства, а в том, что фольклорные традиции крестьянства были несогласованными, непоследовательными, и даже противоречивыми из-за региональных вариаций. Хотя после начала Первой мировой войны руководители царского режима осознали свою ошибку, им уже не хватило времени и инфраструктуры, чтобы начать что-нибудь кроме самой нативистской из кампаний по мобилизации, результаты которой, вполне возможно, подстегнули крах режима [77].

После революции молодой советский интернационалистический режим отверг саму идею «русскости» в качестве мобилизационной идеи. Однако партийное руководство, в сравнении со столпами старого режима, с самого начала показало себя более склонным к проведению социальной мобилизации через массовую культуру, публичные представления, всеобщее образование и прессу. Несмотря на это, посыл, продвигаемый советскими пропагандистами, не нашел массового резонанса. Один историк отмечает, что даже там, где специально изучались социальные науки, судя по результатам экзаменов, ученики почти ничего не знали об истории классовой борьбы, марксизме или советском периоде. Один из отвечающих думал, что Комсомол — это международная организация бомжей; другой, вероятно, очарованный мечтами о мировой революции, утверждал, что Персия и Китай готовились присоединиться к СССР. Многие учащиеся делали орфографические ошибки в обычных словах, неправильно употребляли иностранные термины, а их письменные и устные ответы были сбивчивы и многословны. Даже в МГУ и в Педагогическом институте им. Герцена в Ленинграде многие абитуриенты продемонстрировали весьма ограниченные знания о современной ситуации и исторических событиях, значимых для официальной идеологии. На вопросы экзаменаторов они отвечали, что Бакунин был французским революционером, возглавившим чартистское движение, а империализм – лучший путь к социализму [78].

Если положение дел в школах и университетах обстояло не лучшим образом, то большая часть общества еще меньше понимала, что означает быть членом первого социалистического общества. В самом деле, такие лозунги на митингах, как «Советы без коммунистов», показывают, сколь мало простой народ понимал общество по прошествии десятилетия после революции [79]. Возможно, эта неспособность солидаризироваться с партийной программой и большевистскими идеалами коренилась в непоколебимой приверженности большевиков к выхолощенному, «материалистическому» взгляду на исторический процесс, в котором герои и их доблесть заменялись анонимными социальными силами, этапами экономического развития и классовым антагонизмом. По-видимому, те немногие герои, что все же возникали в большевистской пропаганде, были либо незнакомы аудитории (А. И. Ульянов М. В. Фрунзе, Г. И. Котовский), либо были иностранцами (Маркс Энгельс, Марат, Робеспьер), либо были одновременно и незнакомы, и имели иностранное происхождение (Р. Люксембург, К. Либкнехт и др.). Видимо, инфраструктура партийной пропаганды была слабо развита, ею занимались некомпетентные сотрудники, она постоянно недополучала средства, необходимые для работы [80]. Но какими бы ни были основополагающие причины, советское общество демонстрировало явное отсутствие интереса к пропаганде и не обратило внимания на призывы к мобилизации в 1927 году. Жалобы большевиков в течение этого года на неподготовленность общества к войне слово в слово повторяли отчеты царских чиновников об отсутствии сознательности, верности, солидарности среди русских в последние годы старого режима.

Доказать, что в конце 1927 года партийные руководители пережили момент прозрения, незамедлительно подтолкнувший их к поиску идеологических альтернатив, способных вызвать больший общественный отклик, было бы довольно трудно. Напротив, представляется, что этот процесс протекал постепенно, и прошло несколько лет, пока данный вопрос занял прочное место в повестке дня партийной верхушки, став в конце концов чем-то вроде навязчивой идеи для Сталина и его приближенных. Если история и повторилась в 1927 году, когда СССР столкнулся с теми же мобилизационными проблемами, что подкосили ancien regime в 1917-м, то партийное руководство не желало бы, чтобы подобное упущение омрачило двадцатую годовщину революции в 1937-м. Значительные достижения этого года стали вознаграждением за предшествующее десятилетие с его неудачными начинаниями, провалами и потрясениями. Трудности первой половины 1930 годов подробно рассматриваются в следующей главе — именно они представляют собой критический контекст для понимания последующих триумфов конца десятилетия.

ЧАСТЬ I

1931-1941

Глава 2

Мобилизация сталинского общества в первой половине 1930 годов.

Вследствие военной тревоги 1927 года партийная верхушка принялась с большей настойчивостью искать способ дополнить туманную материалистическую пропаганду более понятными и привлекательными для рядовых советских граждан лозунгами. В этой главе центральное место отводится изучению постепенного признания необходимости проводить устойчивую мобилизацию всего общества для реализации различных приоритетов от индустриализации до обороны страны, а также исследуется отказ партийного руководства от утопических форм пропаганды и возвращение к более традиционной агитации, ориентированной на выдвижение на первый план отдельных героев, патриотизма и самой истории.

По уже давно сложившемуся мнению исследователей, политика партии в 1930 годы характеризовалась новым интересом в достижении modus vivendi с советским обществом, что, безусловно, парадоксально, учитывая исключительную жестокость, пренебрежение и цинизм, господствовавшие в течение этого десятилетия с его коллективизацией, головокружительной индустриализацией и чистками. Тем не менее, некоторые специалисты находят исходную точку такой переориентации в сталинском заявлении 1934 года о том, что «людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево». Другие относят момент этого сдвига на следующий год, когда лозунг первой пятилетки «техника решает все» сменился лозунгом «кадры решают все» [81].

Возникновение интереса к массовой мобилизации (присутствие которого к середине 1930 годов стало неоспоримым) на самом деле нужно отнести к самому началу десятилетия, когда произошел важный переворот в официальном отношении к патриотизму. Всего через несколько лет после того, как Стучка назвал любовь к стране реакционным понятием, призванным «обосновывать империалистическое хищничество и заглушать классовое сознание пролетариата», Сталин подверг подобную воинственность сомнению. В своей речи на всесоюзной конференции 1931 год, признавая правоту Маркса и Энгельса, заявлявших в «Коммунистическом манифесте», что «в прошлом, у нас не было и не могло быть отечества», он предупреждал о невозможности руководствоваться такими

взглядами в будущем. В конце концов, говорил Сталин, «теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас рабочая — у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость» [82].

Чем можно объяснить подобный поворот? Вероятно, партийная верхушка разочаровалась в идеологическом курсе предыдущего десятилетия, в особенности, в его материалистических и антипатриотических аспектах. Осознав абстрактность и безжизненность подобных идей для эффективного объединения полуобразованного населения СССР [83], Сталин и его соратники начали поиски более прагматичной, популистской альтернативы, с акцентом на довольно сомнительное с точки зрения марксизма понятие «социалистического отечества». К середине 1930 годов газета «Правда» открыто пропагандировала новые взгляды: «пламенное чувство безграничной любви, беззаветной преданности своей родине, глубокой ответственности за ее судьбы и оборону». Подобными лозунгами пытались собрать под знамена дела пролетариата людей, не имеющих отношение к рабочему классу: от крестьян (А. С. Молокова) до ученых (академик А. Богомолец) и исследователей Арктики (О. Ю. Шмидт) [84]. Другими словами, старым ортодоксальный взгляд на классовую интернационалистическую лояльность был вытеснен в первой половине 1930 годов новым пониманием патриотической преданности, вращающимся вокруг на удивление взаимозаменяемых понятий «родины» и «отечества». Пропагандистская кампания, предпринятая впервые в 1917 году и стремящаяся объединить все части общества под единым знаменем, была представлена в знаменитой статье Г. Васильковского в газете «Правда» от 28 мая 1934 года. Вторя заявлению Сталина 1931 года, он писал, что Маркс и Энгельс были правы — «рабочие не имеют отечества», однако Октябрьская революция 1917 года коренным образом изменила положение вещей, дав жизнь государству рабочих в обстановке капиталистического окружения [85]. В таких условиях патриотическая преданность отечеству являлась не только возможной, но и необходимой. Более того, как утверждалось в официальной печати, социальное происхождение больше не должно было ограничивать возможность проявить лояльность к советской власти: теперь ее могли поддерживать не принадлежащие к классу промышленного пролетариата крестьяне или ученые; даже представителей старой аристократии (граф Алексей Толстой) советские граждане были готовы великодушно принять в свои сплоченные ряды [86]. В советской идеологии классовое сознание, играющее решающую роль, уступило место новому чувству преданности, зиждущемся на членстве в советском обществе. Статья К. Б. Радека в «Правде» в 1936 году подвела под советский патриотизм прочную теоретическую базу, ознаменовав тем самым высшую точку пропагандистской кампании, включившей в понятие «советский» помимо классовой и партийной, также и географическую и культурную семантику [87].

Поворот в сторону популизма дополнил этот отход от классового принципа как единственного принципа организации советского общества. Еще в конце 1920 годов А. М. Горький и другие, будучи озабоченными мобилизацией общества, утверждали, что для популяризации нарождающегося патриотического курса можно использовать в качестве героев рядовых граждан, «своим примером» доказывающих преданность родине. Как объяснял редактору «Правды» Г. К. Орджоникидзе, «окружать славой людей из народа — это имеет принципиальное значение. Там, в странах капитала, ничто не может сравниться с популярностью какого-нибудь гангстера Аль Капоне. А у нас, при социализме, самыми знаменитыми должны стать герои труда, наши Изотовы» [88]. Повышенное внимание к народному героизму, заментно контрастирующее с ориентацией на безымянные общественные «силы, принятой в 1920 годы, привело к возникновению по существу нового жанра агитационной литературы. Благодаря известным проектам, например многотомным изданиям «Истории фабрик и заводов» и «Истории Гражданской войны в СССР», выходивших по непосредственной инициативе и при поддержке Горького, началось формирование нового пантеона советских героев, социалистических мифов и современных легенд. «Поиск полезного прошлого» сосредоточился не только на ударниках промышленности и сельского хозяйства, но затронул и выдающихся старых большевиков-революционеров, деятелей, ответственных за планирование промышленного комплекса, партийных лидеров, комсомольских чиновников, активистов Коминтерна, героев Красной армии, нерусских из парторганизаций советских республик и даже известных сотрудников НКВД [89]. Предполагалось, что подобные популистские, героические сказки о недавнем прошлом должны обеспечить общий нарратив, с которым сможет соотнести себя все общество в целом, — то есть объединяющую идею, охватывающую гораздо большую часть населения, нежели принятая в предшествующем десятилетии узкая и безличная установка на класс.

Повседневный «героизм» как отражение новых тенденций социалистического реализма и веры Сталина в традиционалистскую идею о «великих личностях в истории», стал центральной темой Первого Всесоюзного съезда советских писателей в 1934 году [90]. После съезда писатели были мобилизованы на создание литературных произведений, которые обогатили бы и подробно описали новый советский Олимп с его пантеоном современных героев. Важной составляющей агитации стали кинофильмы: «Встречный», «Чапаев», «Веселые ребята», «Цирк», «Граница», «Летчики», «Семеро смелых», «Волга-Волга». Типичными для этого типа пропаганды являются последние сцены из фильма Г. В. Александрова «Светлый путь», позднего образца данного жанра. Торжественно открывая павильон на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке (ВСХВ), героиня, волшебным образом превратившаяся из безграмотной домработницы в стахановку, затем в инженера текстильной фабрики, а потом и в депутата Верховного Совета, поднимается на трибуну и обращается к собравшимся с воодушевляющими стихами из центральной песни фильма «Марш энтузиастов»: «В буднях великих строек, / В веселом грохоте, в огнях и звонах, / Здравствуй, страна героев, / Страна мечтателей, страна ученых!». Будучи популистской и прагматичной, кампания была нацелена на побуждение к действию конкретным примером, а также на мобилизацию советских граждан различного социального происхождения, рода деятельности и этнической принадлежности под общим знаменем советского патриотического героизма.

Конечно, неправильно было бы называть кино главным двигателем пропаганды — в большей степени агитационная кампания опиралась на книги и иллюстративные материалы, лавинообразными потоками выходившие из печатных станков. Огромными тиражами появлялись произведения об истории партии и альбомы с картинками, подробно описывающие героические подвиги на стройплощадках и предприятиях, в том числе и в союзных республиках или в таких научных областях, как аэронавтика и полярные исследования [91]. Старые большевики (например, А. С. Енукидзе и Я. Э. Рудзутак), а также выдающиеся руководители промышленности (Ю. Л. Пятаков), партийные деятели (П. П. Постышев), комсомольские вожди (А. В. Косарев), коминтерновцы (О. А. Пятницкий), командиры Красной Армии (М. И. Тухачевский, А. И. Егоров), руководители партий союзных республик (Ф. Ходжаев) и сотрудники НКВД (Г. Г. Ягода, Н.И. Ежов) получили огромное признание. Казалось, им предначертано самой судьбой украсить страницы изданий официальной пропаганды на долгие годы вперед. Как говорилось выше, книги, плакаты и фильмы были необходимы для тщательной разработки советского полезного прошлого. Они дополняли вымышленных героев социалистического реализма личностями, ставшими известными и уважаемыми за первые пятнадцать лет советской власти.

Важно подчеркнуть в данной связи, что в это время была пересмотрена не только роль личности в истории. Сама история с ее почитанием традиций и святых имен, с празднованием важных годовщин вернулась на передний план как эффективный катализатор патриотических чувств [92]. В сентябре 1931 года Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос), в русле общего отказа от обществоведческого курса, вновь сделал историю самостоятельным предметом и объявил о своем намерении разработать официальную историческую учебную программу и учебники [93]. Как отмечает один из исследователей, если раньше учителей обществоведения заботили главным образом определения, описания и сравнения универсальных понятии (таких, как пролетариат, феодализм или революция), то теперь они должны были рассказывать об отдельных пролетариях, признаках развития феодализма в различных государствах; причинах, процессах и последствиях революций [94]. Интерес к «отдельным пролетариям» является подтверждением возникшей в это десятилетии ориентации на народных героев, принадлежащих к самым разным культурным сферам или профессиям. Утверждая, что «в стране победившего пролетариата история делается мощным орудием гражданского воспитания», в середине 1930 годов «Правда» озвучивала те же настроения: «… По героическим образцам прошлого и современности эти поколения должны создать непреклонных революционеров-коммунистов, борцов и строителей» [95].

Однако, как оказалось, переход от междисциплинарной педагогики обществоведения 1920 годов к преподаванию, основанному на крайне дифференцированном учебном плане, не осуществим в одночасье. В некоторых образовательных учреждениях истории продолжали учить бессистемно. Как отмечал один из современников этого перехода, во многих школах номинально дифференцированные предметы по-прежнему преподносились ученикам в качестве подразделений единой обществоведческой науки. Таким образом, на деле мало что изменилось. Неудачи с проведением реформ в жизнь отчасти объясняются сопротивлением идейных коммунистов Наркомпроса, отстаивавших значимость сдававшего свои позиции обществоведения для советского общества [96].

Разрыв с обществоведением на административном и местном уровне происходил нерешительно, что повлекло за собой дальнейшее вмешательство сверху. В августе 1932 года ЦК ВКП (б) вновь подверг критике методики преподавания 1920 годов, требуя вернуть в школы учебники, экзамены в конце года и принять меры по усилению авторитета и повышению компетентности учителей. В постановлении, подчеркивающем важность «воспитания и обучения», содержалось напоминание Наркомпросу выпустить давно обещанную учебную программу по истории и, кроме того, отмечалось что в остальных дисциплинах, включая литературу и географию историческим вопросам также не уделяется должного внимания [97]. Вышедшая спустя полгода третья резолюция явно свидетельствовала о возросшем недовольстве партийного аппарата педагогическими кадрами. Разочарованный тем, как неуверенно проходит преобразование учебных программ, ЦК взял на себя прямой контроль над содержанием данных курсов, заключив, что обеспечить надлежащее обучение можно только путем создания стабильных учебников [98].

Реакция Наркомпроса последовала летом 1933 года, когда наконец-то была издана давно ожидаемая программа преподавания истории, а также один за другим выпущены три учебника [99]. Несмотря на выпуск требуемых программы и учебников, опрос, проведенный Наркомпросом в 1933-1934 годы, выявил серьезные проблемы, продолжавшие препятствовать улучшению качества преподавания истории. В ходе опроса, проведенного в 120 школах в 14 регионах среди более чем 100.000 детей, был отмечен некоторый прогресс в общей успеваемости учеников по истории, однако при этом не обошлось и без значительных недоработок. Во-первых, школьники плохо представляли себе исторические события. Восприняв общие схематические рамки (например, идеи классового конфликта), они не могли связать понятия с определенными историческими контекстами. Во-вторых, ученики (а также их учителя) не умели пользоваться картами при обсуждении событий. В-третьих, они слабо понимали последовательность исторических событий, их взаимосвязь, важность хронологической последовательности в документировании исторического прогресса. И, наконец, у учеников было слабо развито чувство исторической перспективы: очень часто при оценке и разборе событий предшествующих эпох они руководствовались современными критериями [100].

Исследование Наркомпроса не стало доступным широкой публике, но партийное руководство использовало его выкладки. В начале марта 1934 года А. И. Стецкий, А. С. Бубнов и А. А. Жданов представили на заседании Политбюро отчеты о недостатках учебной программы по истории [101]. Среди выступавших был и Сталин. Стенограмма заседания не сохранилась, и картину происходящего можно составить, опираясь исключительно на пересказ слов Сталина Стецким, сделанный через десять дней в Коммунистической академии:

«На последнем заседании Политбюро был поставлен тов. Сталиным вопрос о преподавании истории в нашей средней школе. Но отсюда, по-видимому, необходимо будет сделать ряд выводов и для преподавания истории в высших учебных заведениях и о разработке исторических наук в научно-исследовательских институтах. … История исчезла [года три тому назад], ее подменили преподаванием общественных наук. …Историю в конце концов восстановили. Были в прошлом году созданы учебники. Но эти учебники и сама постановка преподавания далеки от того, что нам нужно, и об этом говорил т. Сталин на заседании Политбюро. Эти учебники и сама постановка преподавания ведутся таким образом, что история подменяется социологией. Это наша общая беда. Мы имеем и в учебниках и в самом преподавании целый ряд схем исторических периодов, общую характеристику экономических систем, но, собственно говоря, гражданской истории, того, как происходили события, как делалась политика, вокруг чего развертывалась классовая борьба — такого рода истории у нас нет. …Вообще получилась какая-то непонятная картина для марксистов — какое-то стыдливое отношение — стараются о царях не упоминать и о деятелях буржуазии стараются не упоминать. …Мы не можем так писать историю! Петр был Петр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определенные классы, выражали их настроения, интересы, но все же они действовали, это были исторические личности, но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда, кто правил, каковы были правительства, какую политику проводили, какие события разыгрывались. Без этого никакой гражданской истории у нас быть не может» [102].

Таким образом, «социологию» предшествующего десятилетия должен был вытеснить более традиционный нарратив политической истории. Предполагалось, что история, перекликающаяся с подъемом патриотической риторики в печати, захватит общественное воображение и будет стимулировать единообразное чувство гражданской идентичности, чего не удалось осуществить пролетарской интернационалистической идеологии предыдущего десятилетия.

Получив задание представить в конце месяца отчет о положении дел после внесения в учебную программу необходимых изменений Бубнов безотлагательно созвал на встречу в Наркомпросе историков и географов, чтобы обсудить пути выхода из кризисной ситуации. Его замечания предельно точно повторяли слова Сталина: критике подвергся чрезмерно схематичный, «социологический» подход к истории, принятый в современных учебниках. Теория преобладала над обсуждением истории; события, личности и их взаимосвязь играли лишь второстепенную роль. «Затем, из их, в сущности говоря, сознания совершенно выпадает целый ряд крупнейших исторических имен, событий, во [йн], хотя бы и т. д. … т. е. если бы можно было кратко сформулировать, у нас имеется в наших условиях очень большая перегрузка того, что можно было назвать социологической частью, и очень большая недогрузка, а в некоторых местах даже полнейшее отсутствие того, что называется прагматической историей». Бубнов также заметил, что сам просматривал и изучал старые царские учебники истории, и посоветовал собравшимся: «Может быть, они написаны совершенно не с нашей точки зрения, но надо вспомнить, как люди укладывали это дело» [103]. Н. К. Крупская, заместитель Бубнова в Наркомпросе, выступила с дальнейшей критикой социологического подхода, сказав, что детям, как правило, трудно применять абстрактные парадигмы к конкретным событиям и, следовательно, при существующей программе они рискуют закончить государственное обучение, так и не получив адекватного чувства исторической перспективы [104].

Через две недели, 20 марта, состоялось очередное заседание Политбюро, на которое для обсуждения учебника была приглашена группа историков. Поскольку стенограмма заседания не велась (либо до сих пор остается недоступной исследователям), пролить свет на положение дел может только малоизвестная дневниковая запись одного из присутствовавших историков С. А. Пионтковского:

«Мы вошли в зал заседаний гуськом. …Всего в комнате было человек 100. Председательствовал Молотов, доклад об учебниках делал Бубнов. …Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами, подавая то и дело реплики на доклад Бубнова. …На помощь Бубнову выступила Крупская. …После Крупской сейчас же взял слово Сталин. Как только начал говорить Сталин, сидевшие в конце зала встали и подошли ближе. …На лицах было глубочайшее внимание и полное благоговение. Сталин говорил очень тихо. В руках он держал все учебники средней школы, говорил с небольшим акцентом, ударяя рукой по учебнику, заявлял: "учебники эти никуда не годятся". …Что, говорит, это такое “эпоха феодлазима” “эпоха промышленного капитализма”, "эпоха формации” – все эпохи и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания. Это никуда не годится. То, что учебники никуда не годятся, Сталин повторил несколько раз. Нам, сказал Сталин, нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей. Нужны учебники древнего мира, средних веков, нового времени, история СССР, история колониальных и угнетенных народов. Бубнов сказал, может быть, не СССР, а история народов России. Сталин говорит — нет, история СССР, русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас» [105].

[73] Sheila Fitzpatrick. The Russian Revolution, 1917-1932. Oxford , 1982. P. 111; Обзоры политического состояния СССР за июнь — август 1927 года ОГПУ в ЦА ФСБ РФ 2/5/385/303-361, 422-481, 2/4/386/45-84, 2/5/394/99-108, 2/6/394/109-112, опубл. в: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране, 1922-1934. Т. 5. С. 425-606.

[74] ЦА ФСБ РФ 2/5/394/71-89об, опубл. в: Трагедия советской деревни — коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы, 1927-1939. Vol. 1. Май 1927 — ноябрь 1929/Ред. В. Данилов и др. М., 1999. С. 73-75, 80-81, 84-85; также: РГАСПИ 17/85/289; 17/85/19/138-140, 180-182.

[75] См., например: James Hughes. Stalinism in a Russian Province : A Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia . New York , 1996.

[76] V. P. Danilov. Collectivization, Dekulakization, and the 1933 Famine in Light of New Documentation from the Moscow FSB Archive // Доклад, сделанный в Davis Center for Russian Studies, Harvard University . 29 апреля 1999; Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 21-22, 25-27.

[77] Lohr. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign Against Enemy Aliens during World War I. P. 166-174.

[78] Holmes. The Kremlin and the School House. P. 60-61; также AnneE. Gorsuch. Youth in Revolutionary Russia : Enthusiasts, Bohemians and Delinquents. Bloomington, 2000. P. 75-79; Karlsson. History Teaching. P. 217. Ситуация в школах была еще хуже. См. например: М. Орлов. Итоги обследования//Учительская газета. 1928. 22 июня. С. 3.

[79] РГАСПИ 17/84/1023/12-13; также: Merle Fainsod. Smolensk under Soviet Rule. Boston , 1958. P. 412-413; Рожков. Интернационал дураков. С. 61-66.

[80] Vladimir Brovkin. Russia after Leriin: Politics, Culture, and Society 1 1921-1929. New York , 1998. P. 48-50, 85, 90-93,193-194; Fainsod. Smolensk under Soviet Rule. P. 418, 421; Kenez. The Birth of the Propaganda State P 136-142, 163-166.

[81] Металлурги у товарищей Сталина, Молотова и Орджоникидзе//Правда 1934. 29 декабря. С. 1, цит. по: Robert С. Tucker. Stalin in Power The Revolution from Above, 1929-1941. New York, 1990. P. 320; Речь тов. Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4-го мая 1935 г.//Правда. 1935. 6 мая. С. 1, цит. по: Katerina Clark. Utopian Anthropology as a Context for Stalinist Literature//Stalinism: Essays in Historical Interpretation/Ed. Robert C. Tucker. New York, 1977. P. 184.

[82] И. В. Сталин. О задачах хозяйственников: Речь на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, 4-го февраля 1931 г.//Вопросы Ленинизма. М., 1934. С. 445.

[83] Доказательством может служить сталинская критика пропаганды Коминтерна в 1934 году как чрезвычайно схематичной и туманной. По словам Г. Димитрова, Сталин, осуждая материалистический подход, заметил: «людям не нравится марксистский анализ, большие фразы и обобщающие предложения. Это еще одно наследство от времен Зиновьева». См. запись от 7 апреля 1934 в: Георги Димитров, Дневник (9 март 1933-6 февруари 1949). София, 1997. С. 101.

[84] Советский патриотизм//Правда. 1935. 19 марта. С. 1; А С. Молокова. И я говорю сынам: Защищайте нашу страну//Правда. 1934. 18 июня. 2; А. Богомолец. Почва, которая рождает героев//Правда. 1934. 18 июня. С. 3; За родину//Правда. 1934. 9 июня, С. 1.

[85] Г. Васильковский. Высший закон жизни//Правда. 1934. 28 мая. С. 4. Речь тов. В. М. Молотова о новой конституции/ Правда. 1936. 30 ноября. С. 2.

[86] Речь тов. В.М. Молотова о новой коституции // Правда. 1936. 30 ноября. С.2.

[87] К. Радек. Советский патриотизм/ Правда. 1936. 1 мая. С. 6.

[88] Из рассказа Я. Я. Мушперта, цит. по: С. Р. Гершберг. Работа у нас такая; Записки журналиста-правдиста тридцатых годов. М., 1971. С. 321.

[89] Из переписки А. М. Горького//Известия ЦК КПСС. 1989. ЛЬ 3. С. 183-187; С. В. Журавлев. Феномен «Истории фабрик и заводов». М., 1997. С. 4-5, 153-154, 180-181; А. М. Горький и создание «Истории фабрик и заводов». М., 1959. С. 3-12; А. В. Митрофанова и др. Итоги и перспективы изучения истории предприятий СССР//Рабочий класс страны советов. Минск, 1980. См. особенно с. 365-366. Термин «поиск полезного прошлого» был введен в современную историографию Г. Коммаджером — см.: Henry Steele Commager. The Search for a Usable Past and Other Essays in Historiography. New York, 1967. P. 3-27.

[90] О возникновении героя социалистического реализма см.: Katerina Clark. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago , 1980. C. 34-35, 72, 119, 136-148, 8-Ю; Clark. Little Heroes and Big Deeds: Literature Responds to the First Five-Year Plan//Cultural Revolution in Russia , 1928-1931/Ed. Sheila Fitzpatrick. Bloomington , 1978. C. 205-206; Clark. Petersburg : Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass., 1995. См. особенно p. 265-266 278-288. Хотя в классическом марксистском изложении исторического материализма личность в истории играет далеко не первостепенную роль в 1931 году Сталин признал выдающуюся роль личностей, правильно понимающих возможности и ограничения, накладываемые историческим контекстом, и знающих, как эти условия изменить. См.: Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом//Большевик. 1932. № 3. С. 33; также И. Мерзон. Как показывать исторических деятелей в школьном преподавании истории//Борьба классов. 1935. Ш 5. С. 53-59; История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938. С. 16. Горький и А. Н. Толстой, а также некоторые другие писатели первыми высказались за необходимость поиска новых героев, в чем их поддержал А. А. Жданов. См. Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М., 1934. С. 8,17, 417-419, 4. 1

[91] Лучшие исследования стахановской иконографии представлены в: Clark. The Soviet Novel; Lewis H. Siegelbaum. Stakhanovism and the Politics of Productivity, 1935-1941. Cambridge , Eng. , 1988. 223-246; Victoria E. Bonne H. The Iconography of the Worker in Soviet Art//Mokmg Workers Soviet Power, Class, and Identity/Ed. Lewis H. Siegelbaum and Ronald Grigor Suny. Ithaca , 1994. P. 362-364, 373-375.

[92] О различных трактовках возрождения истории см.: Е. Добремо. «Занимательная история»: Исторический роман и социалистический реализм//Соцреалистический канон, Сборник статей/Под ред. X. Понтера и Е. Добренко. СПб., 2000. 0.874-895; Karen Petrone. Life Has Become More Joyous, Comrades: Celebrations in the Time of Stalin. Bloomington, 2000. P. 11-12,150,158.

[93] Справочник партийного работника. Вып. № 8. М., 1934. С. 350-355. О неэффективности подобных методов преподавания см.: HP 25s/a/3/24-25; HP 40/а/4/31.

[94] George Enteen. The Soviet Scholar-Bureaucrat: M. N. Pokrovskii and the Society of Marxist Historians. University Park , 1978. P. 189; Klas-Goran Karlsson. History Teaching in Twentieth-Century Russia and the Soviet Union : Classicism and Its Alternatives//Schools and Society in Tsarist and Soviet Russia/Ed. Ben Eklof. London , 1993. P. 215; Peter Копеспу. Builders and Deserters: Students, State, and Community in Leningrad , 1917-1941. Montreal, 1999. P. 154-157.

[95] Знать и любить историю своей Родины//Правда. 1936. 7 марта. С. 1.

[96] ШКМ: Программы. 1 изд. М., 1932; ФЗС: Программы. 2 изд. М., 1932; К. Мальцев. За марксистско-ленинское содержите школьных программ М., 1932. С. 15-20.

[97] Справочник партийного работника. Вып. 8. С. 355-359

[98] Там же. С. 359-360.

[99] Программы средней школы. 2-е изд. М., 1933; Я. М. Никольский. История: Доклассовое общество, Древний Восток, Античный мир. Учебник 5-го класса средней школы. Мм 1934; А. И. гуковский, О. В. Трахтенберг (и В. И. Вернадский). История: Эпоха феодализма. Учебник для средней школы, 6-7-й годы обучения. М., 1933; А. Ефимов и Н. Фрейберг: Итория : Эпоха промышленного капитализма. Учебник для средних школ. М., 1933. Об учебнике Никольского., см.: ГАРФ 2306/69/2178.

[100] Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования СССР. М., 1961, С. 255 (вследствие утраты или уничтожения архивных материалов во время реорганизации и перемещения фондов Наркомпроса в государственное хранилище РСФСР в начале 1960 годов невозможно проверить некоторые данные, содержащиеся в очерке Бущика). О встрече учителей обществоведения в Наркомпросе в марте 1934 года, подтвердившей сложность и запутанность существующей программы для эффективного преподавания см.: ГАРФ 2306/69/2177/68-69об; также Я Ерин. Из опыта преподавания истории в школе//История в средней школе. 1934. № 1. С. 57-59; Я. Гриневич. Учебник истории в самосознательной работе учащихся средней школы//История в средней школе. 1934. № 1. С. 11-20.

[101] РГАСПИ 17/3/942/7-8; 17/120/358/72. Более подробно см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950 гг.). Брянск, 2005. С. 170-206.

[102] Архив РАН 350/1/906/1-3об; А. М. Дубровский и Д. Л. Бранденбергер. Гражданской истории у нас нет: Об одном выступлении И. В. Сталина весной 1934 г. //Проблемы отечественной и всемирной истории. Брянск, 1998. С. 96-101.

[103] РГАСПИ 17/120/358/72; ГАРФ 2306/69/2177/1-3.

[104] ГАРФ 2306/69/2177/11-12.

[105] Пионтковский, погибший во время чисток, оставил после себя дневник, который до сих пор хранится в бывших архивах НКВД (ЦА ФСБ РФ г-8214). Отрывки из дневника приводятся в: Алексей Литвин. Без права на мысль: Историк в эпоху Большого террора — очерк судеб. Казань, 1994. С. 55-57. Пионтковский также писал, что Сталин, критикуя схематичность учебных материалов, также прошелся по Покровскому («вся эта беда пошла от времен влияния Покровского»). Это свидетельство явно показывает, как менялись взгляды партийной верхушки.