«Жизнь великого полководца, патриота родной земли, прошла живо и интересно. Любя Родину, Кутузов смело, бесстрашно вел в бой своих бойцов, он сохранил силы бойцов и жизнь, выходя с победой над иноземными захватчиками. Уходя с выставки, мы как один еще больше уверены в том, что гитлеровская армия, пришедшая нас поработить, вся погибнет на наших просторах» 5[594]
Теми же мотивами были проникнуты выставки, устраивавшиеся в московском Историческом музее и Музее истории и реконструкции Москвы. До шестисот посетителей приходили ежедневно в Исторический музей, экспонировавший материалы, связанные с оккупацией Берлина в 1760 году во время Семилетней войны [595]. Только за первые шесть месяцев войны музей посетило более 30 тысяч человек [596]. Музей Красной Армии организовал выставку «Героизм великого русского народа», которая отображала события Отечественной войны 1812 года, а также более недавнего времени — вооруженные конфликты на оккупированной немцами Украине в 1918 году и на советско-финской границе в 1939-1940 годы [597]. По всей территории РСФСР выставлялись мобильные экспонаты; места для них выбирались самые разные: фойе вологодского театра, Антирелигиозный музей Бурятской АССР, Этнографический музей в Калинине и, разумеется, множество станций московского метрополитена [598]. Посетители московских выставок в 1943-1944 годы оставляли в книгах отзывов записи такого типа:
«Выставка и лекция понравились тем, что показывают наглядно цель и значение борьбы русского народа с германским фашизмом по примеру наших славных предков».
[Красноармеец М. П. Сирокин].
«Образцы великих русских полководцев дают нам пример и обязывают нас, бойцов и командиров, драться с гитлеровцами так, чтобы ни одного оккупанта не осталось на нашей священной земле». [Анонимная запись]. [599]
Аналогичные выставки, посвященные «героическому прошлому русского народа», открывались по всей стране, от Астрахани до Сахалина [600].
Преданность своему прошлому проявлялась с самого начала войны и в самоотверженных усилиях русских людей уберечь памятные места от надвигающихся войск Вермахта [601]. Когда фашистские мародеры разрушали и грабили русские историко-культурные центры — усадьбу Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, дом Чайковского в Клину, дом-музей Чехова в Таганроге, монастырский комплекс в Новгороде или ансамбль Екатерининского дворца под Ленинградом, — советская пропаганда всякий раз обличала немецких захватчиков в этих преступлениях против русской нации [602]. Словно пытаясь символически компенсировать утрату национальных памятников, русские открывали вместо них новые. В начале 1944 года главная ленинградская магистраль, пролегающая в нескольких кварталах от разрушенной при бомбежке квартиры Пушкина на Мойке, возвратила себе старинное название «Невский проспект», — за четверть века до этого она была не слишком удачно переименована в «Проспект 25 октября» [603].
Патриотические темы звучали и на сценах драматических и оперных театров, хотя осуществлять масштабные постановки во время войны было нелегко. В число наиболее популярных спектаклей 1941-1942 годов входили оперы Глинки «Руслан и Людмила» и «Иван Сусанин», «Князь Игорь» Бородина, «Евгений Онегин» Чайковского, пьесы «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» и «Воевода» Островского, «Ревизор» Гоголя и инсценировка романа Толстого «Анна Каренина» [604]. Не меньшим успехом пользовались такие пьесы современных авторов, как «1812», «Фельдмаршал Кутузов» и «Великий государь» (пьеса об Иване Грозном) Соловьева, «Русские люди» Симонова, «Русский характер» А. Н. Толстого, «Давным-давно (Питомцы славы)» А. Гладкова (пьеса, посвященная войне 1812 года), «Ключи от Берлина» К. Финна и М. Гуса (пьеса о Семилетней войне), а также «Генерал Брусилов» Сельвинского [605]. Врач Е. Сахарова в марте 1942 года с похвалой отзывается в своем дневнике о постановке пьесы «Суворов» в московском Театре имени Станиславского [606]. С большим успехом ставились военные драмы Симонова: Московский Областной драматический театр в 1941-1942 годы 56 раз сыграл его пьесу «Русские люди» на сценических площадках четырнадцати крупных промышленных районов страны; ее посмотрели более 45 тысяч человек [607]. Летом 1942 года пьеса была поставлена в Саратове, где в то же время исполнялись оперы «Евгений Онегин» и «Иван Сусанин» [608]. Как явствует из письма, написанного в 1944 году заключенным Н. А. Никаноровым, эти пьесы ставились даже в ГУЛАГе: «Меня прикрепили на работу в Магаданский театр. Играю Брусилова в пьесе Сельвинского "Генерал Брусилов" и получаю глубокое удовлетворение от того, что Брусилов в моем исполнении пользуется огромной любовью зрителей и что зритель, просмотревший спектакль, через моего Брусилова ненавидит немцев еще больше, чем до того, как посмотрел спектакль» [609].
Кинематограф участвовал в пропагандистской кампании с не меньшей активностью, чем в 1930 годы. Помимо кинохроники, демонстрировались довоенные художественные фильмы «Петр Первый», «Суворов», «Минин и Пожарский», а также «Александр Невский», который вернулся на экраны после двадцатимесячного изгнания, связанного с подписанием Пакта Молотова-Риббентропа в августе 1939 года [610]. Такие авторитетные лица, как И. И. Минц, утверждали, что эти эпические фильмы на исторические темы пользуются большой популярностью у зрителей, и, судя по всему, у них имелись на то основания [611]. Летом и осенью 1941 года были переполнены не только городские, но и сельские кинотеатры [612]. В 1942 году Свердловский обком партии организовал кинофестиваль на тему национальной обороны, демонстрируя колхозникам области с помощью переносных кинопроекторов ленты «Александр Невский», «Суворов», «Минин и Пожарский» [613]. Более поздние фильмы — «Иван Грозный» Эйзенштейна и выпущенная Петровым экранизация «Фельдмаршала Кутузова» Соловьева, — также были встречены на «ура», что отчасти объяснялась тем, что они были разрекламированы задолго до их выпуска на экран [614].
Другие фильмы, демонстрировавшиеся в эти годы, — «Богдан Хмельницкий», «Георгий Саакадзе» и «Давид-Бек» выполняли вспомогательную роль в кинопропаганде [615]. Они затрагивали — по крайней мере, номинально — украинские, грузинские и армянские темы и были порождены наблюдавшимся в начале войны подъемом национальной культуры в этих республиках. Однако республиканское кино, как и другие виды художественного творчества, было обязано придерживаться руссоцентристской линии. Один из исследователей отмечает, что постановщикам этих фильмов, воспевающих воинские традиции своего народа, надо было соблюдать осторожность в выборе героя, чтобы не прославить того, кто совершал подвиги в войнах с Россией. Тему «дружбы народов» рекомендовалось раскрывать на примерах из прошлого, и фильм должен был показывать, что безопасность и счастье, к примеру, армян всегда зависели от союза с русскими [616]. Несоблюдение этих требований могло закончиться так же плачевно, как издание «антирусской» «Истории Казахской ССР» Панкратовой. Примером может служить вспыхнувший в 1944 году скандал в связи с «националистическим» фильмом А. П. Довженко «Украина в огне» [617].
Один из ведущих американских специалистов по истории газеты «Правда» утверждал недавно, что научно-исследовательская литература традиционно преувеличивает руссоцентристскую направленность советской прессы периода войны [618]. С этим мнением трудно согласиться в свете множества приведенных выше фактов, доказывающих, что руссоцентризм преобладал практически во всех сферах советской массовой культуры того времени [619]. Журналист А. Верт очень точно оценил ситуацию, записав в своем дневнике 1942 года: «Никакого разграничения между советским и русским больше не существует» [620]. Оглядываясь назад в 1950 году, один из участников войны сказал в интервью сотрудникам «Гарвардского проекта» по исследованию советской общественной системы, что «когда в 1941 году разразилась война, все коммунистические лозунги исчезли, и в борьбе с нацизмом использовались только русские лозунги». Другой выразился еще более прямо, заявив, что в 1941-1945 годы «русские сражались за свое отечество, а не за коммунистическую партию» [621].
Нельзя сказать, что жизнь других народов СССР, помимо русского, совсем не нашла отражения в советской массовой культуре того времени. Однако «русским» темам отдавалось несомненное предпочтение как в количественном, так и в смысловом отношении. О различиях в подходе ко всему «русскому» и «нерусскому» пишет в своем дневнике московский журналист Н. К. Вержбицкий в связи с широко освещавшимся в прессе подвигом солдата нерусской национальности Ибрагимова. Журналист замечает, что в этом случае восторги прессы очень быстро утихнут, и противопоставляет этому традицию времен Первой мировой войны, когда подвигами таких героев, как, например, казак Кузьма Крючков, восхищались неделями [622]. Вержбицкий подразумевает, весьма проницательно, что люди иных национальностей считаются недостойными слишком большого внимания прессы и обречены на скорое забвение, в отличие от бесконечного восхваления воинской доблести русских героев прошлого и настоящего, от Кутузова до Зои Космодемьянской.
То, что источником подобного отношения были руссоцентристские убеждения, а не просто ориентализм, доказывает скандал, разразившийся в конце 1943 года в связи с деятельностью украинской партийной организации. Повод для скандала был довольно ничтожный — попытка украинских коммунистов опубликовать в центральной прессе письмо, зачитанное на массовом митинге, который состоялся в Киеве после его освобождения в ноябре этого года. В письме говорилось о дружбе русского и украинского народов и их совместной борьбе во время войны и утверждалась нерушимость этой традиции, подкрепленная множеством примеров из прошлого. Так, Даниил Галицкий якобы поддерживал Александра Невского в его сражениях с тевтонскими рыцарями, а Богдан Хмельницкий воссоединил Украину с Россией. И вообще, продолжали авторы письма, украинцы помогали русским «в войнах с шляхетской Польшей, в битвах под Полтавой, в походах Суворова, в армиях Кутузова, в полках Чапаева, Щорса и Боженко — всюду, где решалась судьба русского и украинского народов, где решался вопрос жизни и смерти этих двух народов, — везде и всегда народы-братья стояли вместе, вместе воевали и вместе побеждали». Помещая украинцев в явно ведомую позицию, авторы находили каждому деятелю украинской культуры соответствующего русского «учителя» — Котляревский соотносился с Рылеевым, Гоголь с Герценом, Шевченко с Чернышевским, Коцюбинский с Горьким. На основании этого «анализа» делался общий вывод: «Украина может быть свободна только в союзе с русским народом» [623].
Письмо было направлено в Агитпроп вместе с другими материалами, предназначенными для публикации, но вызвало резко негативную реакцию Г. Ф. Александрова:
«Оно противоречит историческим фактам и принятой всеми нашими народами и нашей партией оценке роли русского и других народов в истории Советского Союза. Известно и всеми признано, что русский народ является старшим братом в семье народов Советского Союза. "В России, — говорит товарищ Сталин, — роль объединителя национальностей взяли на себя великороссы" (Марксизм и национально-колониальный вопрос. С. 10)."… Мы, в силу исторического развития, получили от прошлого наследство, по которому одна национальность, именно великоросская, оказалась более развитой в политическом и промышленном отношении, чем другие национальности" (С. 74). Таковы факты, такова точка зрения партии на роль русского и других народов. Между тем, авторы письма уверяют, что ведущими народами в Советском Союзе являются два народа — русский и украинский. Авторы письма считают, что украинский народ играет такую же роль, что и русский народ…. Это утверждение играет на руку национализму».
Александров категорически отказался публиковать письмо и особо подчеркнул свое несогласие с утверждением, что Данил Галицкий способствовал Александру Невскому в его победах. В то время как Александр Невский сражался с тевтонскими рыцарями, заявил глава Агитпропа, Галицкий был втянут в «междоусобные войны против южных русских князей и потому не мог наносить совместный с Александром Невским удар против немцев» [624].
Русский шовинизм Александрова, подкрепленный авторитетными цитатами из выступления Сталина, не только объясняет, почему о подвиге Ибрагимова быстро забыли, а письмо украинских коммунистов охаяли, но и показывает, что шовинизм, царивший в Агитпропе и во всей идеологической работе, придавал советской пропаганде военных лет, традиционно национал-большевистской, дополнительный руссоцентристский, ура-патриотический оттенок. Советские идеологи отмахивались от всяких сомнений, вроде выраженного А. М. Панкратовой недоумения по поводу безудержной националистической пропаганды в марксистском государстве. Возможно, в партийных верхах и велись какие-то дебаты по этому вопросу, однако наружу никакого инакомыслия не просачивалось. Руссоцентризм пропитывал буквально всю культуру — литературу, театр, кино и музейную работу. Превознося славное прошлое России и подвиги русских солдат на фронте, национал-большевизм военного времени к 1945 году вытеснил из массового сознания все прочие идеологические альтернативы, основанные на пролетарском интернационализме и уважении к другим нациям.
Глава 10
Восприятие официальной пропаганды населением во время войны
В июне 1944 года красноармеец Николай Сафонов разразился перед товарищами тирадой по поводу того, что значит быть русским. Его слова настолько воодушевили одного из бойцов подразделения, что он записал их в свой дневник:
«Нужно быть исключительно ограниченным человеком, чтобы не знать, какое огромное место в мировой культуре занимают русская литература, музыка, художественное творчество. Пушкиным, Толстым, Репиным, Суриковым, Чайковским, Римским-Корсаковым, Глинкой гордится весь культурный мир, и тем более обидно, что есть «русские», не понимающие их величия. А ведь искусство — это моральный облик нации, ее душа.
Или взять науку. Разве в условиях реакции, неотъемлемой для России, могли быть в любой другой стране Менделеев, Павлов, Тимирязев, Циолковский?… Сколько великих открытий, сделанных в России, осталось под спудом, и сколькими воспользовались другие?
Имеет ли какой-либо другой народ таких личностей, как Петр и Ленин? Очень немногие. И ни один народ, пожалуй, не смог бы вынести напряжения трех революций и трех крупнейших войн на протяжении менее чем за полвека.
Буквально за 20-25 лет преобразилась огромная страна, воспиталось совершенно новое поколение людей, которые оказались способными удержать безумный натиск всей Европы.
У каждого русского могут быть свои взгляды на жизнь, на достоинства и недостатки нашего общественного строя, но не может не быть чувства гордости за свою нацию, за свой народ».
Эта пламенная речь примечательна тем, что передает в сжатом виде суть семилетней советской пропаганды. И даже один из товарищей Сафонова, Яков Каплун, почувствовал, что тот подался в мелодраму, и мягко прервал его: «Коля, хватит, а то это становится похожим на политинформацию» [625].
При всем своем красноречии Сафонов не был ни агитатором, ни офицером, ни даже членом партии. Он был типичным «выдвиженцем» сталинской эпохи; его призвали в Красную Армию рядовым со студенческой скамьи Московского высшего технического училища им. Баумана. Но если учесть его молодость и скромное происхождение, невольно возникает вопрос: где научился он произносить столь напыщенные демагогические речи?
Ответ в определенном смысле очень прост: Сафонов был воспитан как русский патриот в питомнике сталинской массовой культуры — школой, книгами, прессой, кино, театром. Владение новым национал-большевистским словарем, включающим не только русских героев, мифы и иконографию, но и открытую пропаганду превосходства русской нации позволило ему в 1944 году так обстоятельно и уверенно рассуждать о том, «что значит быть русским».
Но можно ли считать Сафонова типичным представителем русского общества того времени? Чтобы понять, как люди, подобные Сафонову, реагировали в своем большинстве на официальную пропаганду в период 1941-1945 годов, надо просеять массу писем, дневников и донесений ответственных органов и на их основе составить впечатление об общественном мнении. В целом, письма и дневники показывают, что русские люди в годы войны рассматривали себя под «этническим углом зрения», совершенно не характерным для советского общества предыдущих десятилетий [626]. Эти источники раскрывают также стремление реабилитировать русское прошлое [627] и политический смысл, вкладывавшийся в слово «Россия» [628]. Русификация культуры и истории проявлялась и в тенденции описывать с этнической точки зрения даже географию — например, «русская земля» или «русский лес» [629]. И наконец, источники свидетельствуют о том, что смешивание терминов «русский» и «советский» стало в это время повсеместным явлением, особенно у бойцов Красной Армии [630]. Но наиболее показательным представляется анализ мнений, высказывавшихся в период 1941-1945 годов красноармейцами, гражданскими лицами и школьниками, ибо именно такие свидетельства в первую очередь характеризуют восприятие массами национал-большевистской пропаганды.
Примечательно, что при освобождении советской территории от войск Вермахта красноармейцев часто шокировало большое количество порнографических материалов, которые они находили в оставленных немцами убежищах [631]. В значительной мере это объясняется стыдливо-пуританским стилем советских публикаций, но связано также и с тем, что читали воины. Ведь бойцы Красной Армии, как и все население СССР в целом, поглощали во время войны огромное количество исторической литературы, и хотя она, как правило, не отличалась высокими художественными достоинствами, ее влияние на менталитет советских людей трудно переоценить [632]. Наибольшим спросом пользовались романы и рассказы дореволюционных и советских писателей, а также документальная и историко-биографическая литература — от «1812» и «Крымской войны» до «Наполеона» и «Нахимова». Сохранилось множество восторженных отзывов читателей на произведения этого рода. Как пишет офицер Н. Н. Иноземцев, он был настолько захвачен «Брусиловским прорывом» Сергеева-Ценского, что прочитал книгу от корки до корки за один присест. Кроме того, его заинтриговала книга Костылева «Иван Грозный», апологетически изображающая русского царя: «"Иван Грозный" Костылева — новая, по сути дела, трактовка образа Ивана». Сравнивая этот новый, сложившийся после 1937 года взгляд на Ивана IV как на одного из творцов империи российской с его традиционным образом правителя-тирана, Иноземцев с удовлетворением замечает: «Какая разница с тем, что было 8-10 лет тому назад» [633].
Проведенный «Литературной газетой» в 1944 году опрос на тему «Что я читал во время войны» выявил неутолимую страсть к чтению еще у одного офицера, Героя Советского Союза генерал-майора И. Фесина. Он рассказал, что нашел время прочитать не только «Войну и мир», но и еще ряд книг аналогичного содержания:
[594] Архив РАН 457/1a-43/9/15. В то время в Казанском соборе находился Центральный музей религии и атеизма.
[595] Среди экспонатов выставки были ключи от немецких замков и картина Коцебу «Русские в Берлине». См.: Комков Г. Д. Идейно-политическая работа партии в массах в первый период Великой Отечественной войны//Вопросы истории КПСС. 1960. № 6. С. 52; Работа музеев РСФСР в условиях военного времени. Информационное письмо. 1942. № 1. С. 3, 18, цит. в: М. Л. Мазурицкий. Массовые учреждения культуры в период Великой Отечественной войны. М., 1992. С. 67-68. Наряду с картинами Коцебу и других дореволюционных художников выставлялись работы советских живописцев, выполненные во время войны: «Александр Невский» П. Корина, «Иван Грозный в Ливонии» П. Соколова-Скаля, «Поединок Пересвета и Челубея» М. Авилова, «Утро на Куликовом поле» А. П. Бубнова. Согласно официальным сообщениям, высказывание Сталина о «мужественных образах наших великих предков» оказало большое влияние на темы и предметы изображения в исторической живописи этого периода. См.: А. М. Кузнецов. Советская историческая картина//Тридцать лет советского изобразительного искусства. М., 1947. С. 98-114, особ. 108.
[596] Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 68.
[597] Н. В. Фатиганова. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны: Аспекты государственной политики//Музеи и власть, т. 1. Государственная политика в области музейного дела (XVIII—XX вв.)/ Под. ред. С.А. Каспаринской. М., 1991. С. 194-195.
[598] Alexander Werth. Moscow War Diary. New York , 1942. P. 271; Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 194-195; НА ИРИ РАН 2/К/31 /3/1-3, опубл. в: Москва военная. С. 461.; Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 67. Московский журналист Н. К. Вержбицкий обратил особое внимание на один из экспонатов, выставленных на станции метро «Охотный ряд» (см.: Запись от 24 декабря 1941 года в: Дневник Н. К. Вержбицкого РГАЛИ 2250/3/15, опубл. в: Москва военная. С. 497).
[599] МИРМ ОФ 1/27; см. также: Г. Д. Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании в годы Великой Отечественной войны // Россия в 1941-1945: Проблемы истории и историографии. Саратов, 1995. С. 46.
[600] Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 195.
[601] Мазурицкий. Массовые учреждения культуры. С. 14-22; Фатиганова. Музейное дело в РСФСР. С. 175-193; Бурдей. Историк и война. С. 72-75.
[602] См. архивные материалы Наркомпроса, которые цитируются в: Черпак. Политическое воспитание. С. 79, 82. Почти каждый номер журнала «Огонек» в 1944 году сообщал о новых случаях разграбления национального достояния, совершенного нацистами; см., например: Господин Великий Новгород//Огонек. 1944. № 9-10. С. 8-9. Маршал К. А. Мерецков в своих мемуарах выражает негодование по поводу разрушения фигур Александра Невского, Петра Первого и Суворова, составлявших часть Памятника тысячелетию России в Новгороде; см.: К. А. Мерецков. На службе народу: Страницы воспоминаний. М., 1968. С. 356.
[603] Последняя квартира А. С. Пушкина. M., 1949. С. 4; Болдырев. Осадная запись. С. 318; Alexander Werth. Leningrad. New York, 1944. P. 18.
[604] Werth. Moscow War Diary. P. 134, 74, 147-150; «Иван Сусанин» в Куйбышеве//Литература и искусство. 1942. 23 мая. С. 4.
[605] Писатели в Отечественной войне. С. 26-27, 86; И. Крути. В годы Отечественной войны//Советский театр/Под ред. М. С. Григорьева. М., 1947. С. 199; Harold В. Segel Drama of Struggle: The Wartime Stage Repertoire//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 108-114,117-119; Письма с фронта (1941-1945). С. 150.
[606] Запись от 14 марта 1942 года в: НА ИРИ РАН 2/IX/5. Ед., хр.16/25.
[607] ЦАОДМ 3/81/1/39; A. Werth. Moscow War Diary. P. 269; И. Москвин. Художественный театр в Саратове // Литература и искусство. 1942. 27 июня. С. 3. Сотрудник Агитпропа Т. М. Зуева выделила «Русских людей» Симонова и «Нашествие» Л. Леонова как две из немногих достойных постановок военного времени, см.: РГАСПИ 17/125/221/21-22.
[608] Театры//Коммунист. 1942. 24 июля. С. 4; «Русские люди»: Пьеса Константина Симонова в постановке Саратовского областного драматического театра имени К. Маркса//Коммунист. 1942. 31 июля. С. 3.
[609] Из колымских писем заключенного К. А. Ниханорова…//Возвращение к правде (Из истории политических репрессий в Тверском крае в 20-40-е и начале 50-х годов): Документы и материалы. Тверь, 1995. С. 78-79.
[610] Jay Leyda, Kino: A History of Russian and Soviet Film. New York , 1960. P. 365-366. Фильм «Александр Невский» был одним из центральных номеров программы политического воспитания бойцов Красной Армии в военное время; см.: HP 27/а/3/21.
[611] РГАСПИ 89/3/10/15.
[612] Георгий Кулагин, Дневник и память. Л., 1978. С. 34. 27. 21; ЦМАМ 2872/1/71/9-13, опубл. в: Москва военная. С. 574; РГАЛИ 2250/3/12-14.
[613] Продвижение оборонных фильмов в колхоз//Партийное строительство. 1942. № 2. С. 45; Массовая политическая работа в период уборки урожая// Партийное строительство. 1942. № 13. С. 34.
[614] «Фельдмаршал Кутузов» (Петров, 1944); «Иван Грозный» (Эйзенштейн, 1944-1946). См., например: Накануне съемок фильма «Иван Грозный»//Литература и искусство. 1942. 1 августа. С. 4. О популярности фильма «Фельдмаршал Кутузов» см.: ЦАОДМ 4/39/31/117. Подробное описание приема, оказанного руководством фильму «Иван Грозный», см.: Joan Neuberger. The Politics of Bewilderment: Eisenstein's Ivan the Terrible in 1945//Eisenstein at 100/Ed. by Al Lavalley and Barry Scherr. New Brunswick, 2001. P. 227-252.
[615] Т. В. Подавалова. Народное образование и культура в годы Великой Отечественной войны (на материалах Горьковской и Кировской областей)//Дисс…. канд. наук. МГУ, 1995. С. 190. См. «Георгий Саакадзе» (М. Чаурели, 1942). Современная действительность, разумеется, тоже находила отражение в таких фильмах, как «Радуга» (М. Донской, 1943), «Она защищает Родину» (Элмер, 1943), «Зоя» (Л. Арнштам, 1944) и др. Ряд фильмов о Гражданской войне был использован для осуждения немецкой оккупации Украины в 1918 году: «Оборона Царицына» (братья Васильевы, 1942), «Александр Пархоменко» (Л. Луков, 1942) и «Как закалялась сталь» (М. Донской, 1942).
[616] Peter Kenez. Black and White: The War on Film//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 157-175.
[617] См.: Бабиченко. Литературный фронт. С. 107-121; Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. P. 35-57; George O. Liber. Alexander Dovzhenko: A Life in Soviet Film. London , 2002. Chap. 8.
[618] Jeffrey Brooks. Pravda Goes to War//Culture and Entertainment in Wartime Russia/Ed. Richard Stites. P. 14.
[619] Брукс несколько отошел от этой крайней позиции в своей последней монографии; см.: «Thank You, Comrade Stalin», Chap. 7.
[620] A. Werth. Moscow War Diary. P. 102. Даже события, носившие интернациональный характер, получали руссоцентристское освещение в прессе. Так, среднеазиатское воинское подразделение, получившее название «28 панфиловцев» и прославившееся при обороне Москвы в ноябре 1941 года, было многонациональным по составу. Однако командир подразделения Василий Клочков обратился перед боем к русским, казахским, киргизским, карельским и украинским солдатам с призывом: «Ни шагу назад! Велика Россия, но отступать некуда! Позади Москва!» (см.: Завещание 28-ми павших героев // Красная звезда. 1941. 28 ноября. С.1; А Кривицкий 28 героев-панфиловцев. М., 1942)
[621] HP 25/a/3/49; HP 62/a/6/30.
[622] Запись от 14 декабря 1941 года в: РГАЛИ 2250/3/15, опубл. в: Москва военная. С. 494-495. О Кузьме Крючкове см. гл. 1, прим. 22.
[623] РГАСПИ 17/125/190/28-33 особ. 29. Этот тезис зародился в 1939 году; см.: Yerelchyk. Stalin’s Empire of Memory. Russian-Ukranian Relations in the Soviet Historical Imagination. P. 24-32; Amir Werner. Making Sense of Wan: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2001. P. 351-352.
[624] РГАСПИ 17/125/190/25-27. Выдержки из письма, приемлемые с точки зрения Агитпропа, были отредактированы и опубликованы в «Правде»; см.: Митинг в освобожденном Киеве//Правда. 1943. 3 декабря. С. 2; РГАСПИ 17/125/190/34-37. Об агитпроповской цензуре см.: Бурдей. Историк и война. С. 41-43. Спустя несколько месяцев произошел аналогичный случай, когда сотрудник Агитпропа А. Е. Еголин выразил недовольство по поводу неправильного понимания украинцами еще одного символа русско-украинского единства: «Гоголь по рождению украинец. По творчеству, по тематике он воспевал Украину, славное прошлое украинского народа. Гоголь воспевал природу. Гоголь совершенно непопулярен [на Украине], потому что он писатель, писавший на русском языке. Ведь Гоголь — это фигура, которая символизирует братство народов — русского и украинского…. В области культуры нужно понять Гоголя. Украина ценит только Шевченко, а Гоголя обходит». См: РГАСПИ 17/125/221/16-17.
[625] Обратите внимание на антисемитский характер ответа Сафонова: «Конечно, Яшка, ведь до тебя это не доходит». Запись от 8 июня 1944 года в: Н. И. Иноземцев Цена победы в той самой войне: Фронтовой дневник. М., 1995. С. 154.
[626] Татьяна Лещенко-Сухомлина. Долгое будущее: Дневник-воспоминания. Т. 1. М., 1991. С. 171, 214-219, 233-238; А. Лейфер. Буду всегда жива: Документальное повествование о Валентине Бархатовой и ее друзьях: Дневник, письма, воспоминания, комментарии. Омск, 1987. С. 38, 56-58, 68; А. Г. Копенин. Записки несумасшедшего: Из дневника сельского учителя//Родина. 1996. JYQ 2. С. 94-97; Геннадий Семенов. И стал нам полем боя цех: Дневник фронтовой бригады. Пермь, 1990. С. 27, 110-111, 157 189; Говорят погибшие герои: Предсмертные письма советских бор — в против немецко-фашистских захватчиков (1941-1945 гг.). М., 1973. С. 85-87, 278, 419; К. Пользикова-Рубец. Они учились в Ленинграде: Дневник учительницы. М., 1948. С. 105; Петров Б. Фронтовой дневник. М., 1942. С. 34-35, 43, 88-89, 95-99; Линьков Т. Записки партизана. М., 1949. С. 9, 21, 28, 41, 62, 69-73, 91, 100-108, 129-131; С. В. Руднев. Легендарный рейд (дневник о карпатском рейде, письма). Ужгород, 1967. С. 101; Иноземцев Цена победы. С. 32, 45, 89, 114-119, 154-158, 164-165, 265; Кулагин Георгий. Дневник и память. Л., 1978. С. 188-193; В. Гроссман. Из записных книжек//Вопросы литературы. 1987. № 6. С. 170; Мариэтта Шагинян. Уральский дневник (июль 1941– июль 1943)//Новый мир. 1985. № 4. С. 135; М. Шагинян. Урал на обороне: Дневник писателя. М., 1944. С. 19,41; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. Смоленск, 1991. С. 125-126; Письма с фронта, 1941-1945. Архангельск, 1989. С. 34, 58, 120, 148, 224; Письма с фронта (1941-1945). Краснодар, 1983. С. 26, 46, 83, 105, 147-148,190; Писатели в Отечественной войне 1941-1945 гг.: Письма читателей/Под ред. П. Е. Шамеса. М., 1946. С. 20-27, 33, 58, 114; Письма с фронта. Тамбов, 1943. С 11, 17, 39-42, 60, 81-86, 107, 112-115,132-137, 152,164,173, 196; Из записки солдата Степана Марковича Крутова//История Отечества в документах, 1917-1993. Т. 3. М., 1995. С. 123.
[627] Говорят погибшие герои. С. 390; Пользикова-Рубец. Они учились в Лениграде. С. 84, 174; Петров Е. Фронтовой дневник. С. 37, 43-44, 56, 89-95,120; Иноземцев. Цена победы. С. 92, 148, 212, 270; Линьков. Записки партизана. С. 7-8, 118; Дневник Ирины Дмитриевны Зеленской — НА ИРИ РАН 2/Ш/1/10/10об; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/52; А. Поляков. В тылу врага: дневник военного корреспондента. М., 1942. С. 7; Письма с фронта и на фронт. Архангельск, 1985. С. 166; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 65-66; Д. Щеглов. Три тире (дневник офицера). М., 1963. С. 6, 75; Письма с фронта (1941-1945). С. 147, 167; Писатели в Отечественной войне. С. 62, 84, 128.
[628] М. М. Пришвин. Дневники, 1905-1954//Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. М., 1986. С. 390-391; Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 183-185; Говорят погибшие герои. С. 397. 463, 474-475; Е. Петров. Фронтовой дневник. С. 36-43, 78, 94-98; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/9-11, 28; 1038/1/2085/56, 69-70, 105, 121; Я. Я. Колбин. В кольце смерча: Дневник военных лет//Дальний Восток. 1995. № 7. С. 205; Михаил Коряков. Фронтовой дневник//3намя. 1992. № 5. С. 174, 182; Письма с фронта и на фронт. С. 50-57І 166-171; М. Шагинян. Урал на обороне. С. 93, 96; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 79. Письма с фронта, 1941-1945. С. 232; Письма с фронта (1941-1945). С. 18, 100; Писатели в Отечественной войне. С. 83.
[629] Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 27, 158; Говорят погибшие герои. С. 63, 80-87; Пользикова-Рубец. Они учились в Ленинграде. С. 89, 105; Поляков. В тылу врага. С. 7; Петров. Фронтовой дневник. С. 30, 85; Иноземцев. Цена победы. С. 27. 131; А. Я. Болдырев. Осадная запись: Блокадный дневник. СПб., 1998. С. 66; Война глазами детей: Сборник документов из Государственного архива Калужской области. Калуга, 1993. С. 13 39, 109, 134; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/19 28; 1038/1/2085/70, 92; Дневник Ирины Дмитриевны Зеленской — НА ИРИ РАН 2/III/1/10/29; Дневник А. К. Демидчик — НА ИРИ РАН 2/Х/7/63/8, 23-24, 30; Стенограмма беседы с т. Горбель И. — НА ИРИ РАН 2/III/2/42/2; «Воспоминания о боевых действиях в партизанах» Н. Созиной — НА ИРИ РАН 2/X/7/64/3, 3об; Коряков. Фронтовой дневник. С. 174, 182; Письма с фронта и на фронт. С. 169; Шагинян. Урал на обороне. С. 41; Письма с фронта, 1941-1945. С. 24; Письма с фронта (1941-1945). С. 18-23, 167; Писатели в Отечественной войне. С. 58-62, 84, 114; Из записки солдата Степана Марковича Крутова. С. 124.
[630] Иноземцев. Цена победы. С. 101, 126, 145, 181-190, 201-205, 257-264; Война глазами детей. С. 21, 67, 71-75,100-107,113,122; Дневник Вс. В. Вишневского — РГАЛИ 1038/1/2081/31; 1038/1/2085/17, 100-105; А. Первенцев. Крылатое племя: Из дневника военных лет//Октябрь. 1985. №1. С 194-197; «Воспоминания о боевых действиях в партизанах» Н. Созиной – НА ИРИ РАН 2/Х/7/64/3, Зоб; Письма с фронта и на фронт, 1941-1945. С. 108; Письма с фронта, 1941-1945. С. 148, 205, 224; Из дневниковых записей Н. М. Добротвора//Забвению не подлежит. Т. 3. Нижний Новгород, 1995. С. 532; Письма с фронта (1941-1945). С. 46, 106, 147, 184-190; Писатели в Отечественной войне. С. 20-27, 46, 73, 127-128; «Никогда не погибнет русский народ и Россия»: Дневник генерал-майора П. Г. Тюхова, 1941-1944 гг. //Исторический архив. 2000. № 2. С 99.
[631] Петров., Фронтовой дневник. С. 85; Иноземцев. Цена победы. С. 102, W; Ю. Рубцов. Alter ego Сталина. М., 1999. С. 168.
[632] Об интересе к исторической литературе в 1942 году, см.; РГАСПИ 89/3/10/15.
[633] Записи от 15 июля и 14 августа 1944 года в: Иноземцев Цена победы. С. 166, 171. Следует отметить, что еще до войны новая интерпретация образа Ивана Грозного взволновала многих читателей. Так, рабочий Молотовского металлургического завода Г. Семенов пишет: «Читаю "Ивана Федорова”. Да, много было на Руси людей замечательных. Хорошо показана борьба Иоанна IV с боярами. Мне, советскому человеку, даже странно: царь, и вдруг со своими боярами борется! Для чего бы? А получается, для того, чтобы Русь великая жива была». Запись от 7 июня 1941 года в: Семенов. И стал нам полем боя цех. С. 21; HP 4/а/1/27; HP 11/а/2/40. Книга, на которую ссылается Семенов, — И. Бас. Иван Федоров. М., 1940.