Стадия серых карликов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нынешний директор НИИ был в то время одним из первых заместителей министра и мудро, ох как мудро, построил для института современное здание на окраине столицы, напоминающее собой гигантский корабль, шестнадцатипалубный голубой красавец, рассекающий ветры, дующие на город. Кондрат Силыч сооружал непотопляемый броненосец науки подальше от завистливых и руководящих взоров, знал, что делал…

В отделе, созданном специально для организации шефской помощи отраслевой наукой сельскому хозяйству Шарашенского уезда, никто по состоянию здоровья в так называемый «колхоз» не ездил, кроме Аэроплана Леонидовича, стойкого патриота смычки города с деревней и активного стирателя граней между ними. В последнее время передовая общественная мысль вообще отвергла шефство, и коллектив отдела 99 всецело сосредоточился на визах. Здесь всевозможные посетители на своих проектах и прожектах получали девяносто девятую визу согласования после проверки наличия предшествующих девяноста восьми ответственных автографов. После девяносто девятой документ шел, естественно, на сотую визу заместителю директора института. После него начиналась вторая сотня длиной, если хорошенько перепутать категории пространства и времени, года три-четыре, затем третья, завершаемая лично директором института. Передовая тщательная и всесторонняя проработка предложения в связи с естественной убылью новизны за десять-пятнадцать лет визирования требовала повторного согласования во всех сотнях отделов с целью активного внедрения новейших достижений науки и техники, а также передового опыта. И редко какая птица долетит до середины Днепра — как же был прав классик!

Каждое такое поистине прекрасное учреждение красит директор, директора — кабинет, кабинет — приемная, а приемную — секретарша. В данном случае приемная потрясала своими размерами — конференц-зал средних размеров, где размещалась по существу выставка современных средств связи и обработки информации — разноцветные, разнотипные, всевозможного назначения телефоны, компьютеры, видеосистемы, телевизоры, телефаксы, короче говоря, можно было подумать, что именно отсюда идет управление всем миром. Тут же располагалась и сувенирная кунсткамера нашего века, где нашлось место кадке с пальмой, настоящему мамонтовому бивню, основательно посеревшему и слегка потрескавшемуся за многие тысячи лет, аквариуму на пятьсот литров с золотистыми рыбками и водорослями под попечением специального садовника, дипломам и грамотам на стенах повыше обязательной дубовой панели, шкафам, в которых хранилась глыба угля от шахтеров Кузбасса, кусок рельса от строителей БАМа, 0,75 литра тюменской нефти, сувенирный самовар — в дополнение к действующему на чайном столике, три модели танков и эскадрилья самолетиков, настоящий засушенный аллигаторенок — «маленьки сушьоны каркадыл», — так воспроизводила африканский диалект русского языка, существующий в районе какой-нибудь Подкаменной Замбези, хозяйка приемной Лиля, ну и призы, вазы всевозможные да кубки, кусок графитового стержня из четвертого блока Чернобы… Нет, нет, дорогой читатель, никакой чернобой там и не пахло — наверняка какой-то враг самой безопасной энергетики в мире толкнул публикатора романа под руку. Не было никакой тут чернобы, как впрочем, и кубинского мачете, так как на сей счет поступал сигнал Куда следует — о незаконном хранении Кондратом Силычем холодного оружия и механизма торможения. Большой милицейский начальник дал команду оружие изъять, а механизм, как и предписано, сломать. Майор и два капитана холодное оружие изъяли, вместо механизма торможения обнаружили в семнадцати лабораториях самогонные агрегаты, подключенные к институтскому главному информационно-вычислительному центру, о чем и доложили в рапорте. Подполковник милиции Семиволосов, с которым читатель еще не раз встретится, прочитал в кабинетном одиночестве информацию об этой чрезвычайной важности операции и хлопнул от досады ладонью по столу: «Вот олухи царя небесного — механизм торможения не смогли найти! Надо же!..»

Хозяйка приемной Лиля, она же Лилия Шаабовна Ксёнж-Пачулия — когда-то прелестное дитя вселенской дружбы народов, чем ближе к пенсии, тем все более становилась прохиндеистой. В юности она, прекрасная, как храм, высекала в душах даже самых зачерствевших, отупевших и окаменевших бюрократов какие-то чувства и мысли о том, что не все так плохо в их отрасли, если у одного из ее руководителей сидит в «предбаннике» такое сокровище. А времена были крутые: Минтрямтрямнибумбум то существовал как единое целое, то расчленялся на Минтрямтрям и Миннибумбум, то вновь объединялся, то вообще исчезал по причине создания совнархозов, вновь возрождался, как феникс из пепла. Но Лиля, в какие бы переплеты ни попадал Кондрат Силыч, неизменно, как нитка за иголкой, сновала за ним.

Во все времена Лилю разные соискатели заваливали подарками. Раньше косметикой да духами, в которых она не нуждалась — ничего не было прекраснее Лилиной персиковой кожи, доставшейся от бабушек Малгожаты и Нино, никакие шоколады и конфеты не способны были дать ей энергию, унаследованную от дедушки Гиви, на чьих свадьбах внучка уже дважды побывала, и не исключено, придется дедушку женить еще раз, поскольку он снова умудрился овдоветь. Никакие крема не могли придать ей обаяние, подаренное матерью, носившей ко многому обязывающее имя Клеопатра, хотя и происходила из латышских рыбачек, ну а стать — она от отца, бывшего восточного принца ат-тах Шааб-алла, или что-то в этом роде, ставшего поклонником марксизма, Семеном Ивановичем и колхозным счетоводом. Затем агентом японской разведки и арабских эмиратов по совместительству, потом вновь счетоводом, но в таежном леспромхозе, и опять Семеном Ивановичем, где честно зарабатывал право своей неизвестной дочери, впрочем, наследной принцессе, законно носить отчество Семеновна.

В Минтрямтрямнибумбуме в течение нескольких пятилеток по данным управления кадров влюбленность в Лилю среди мужского контингента не опускалась ниже 87 процентов, не взирая на то, что средний возраст мужчин в штабе отрасли к началу восьмидесятых годов достиг вполне зрелого уровня — 56,7 лет. В среднем за год из-за нее вместо дуэлей случалось 2,3 инфаркта, полразвода, два хулиганских проявления на почве пьянства и четыре ночевки в медвытрезвителе — и то, и другое по причине ревности. Один начальник главка, которому Лиля всего лишь несколько раз приветливо улыбнулась, не только развелся с женой, но и проворовался, умудрился сесть в тюрьму тогда, когда работников его ранга вообще не было принято лишать свободы, да к тому же еще с полной конфискацией имущества — ни дать, ни взять жертва периода застоя.

У Лилии Семеновны было очень преданное сердце, любовникам она его ни за какие коврижки не доверяла, потому что целиком и полностью отдала любимой отрасли. Кто знает, быть может, она стала основоположником особого вида любви — ведомственного, бюрократического, или что-то в этом роде, и в будущем мы можем вполне ожидать появление женских отраслевых монастырей…

В последние годы, когда Кондрат Силыч ходил в министрах, Лилия Семеновна по существу руководила отраслью вместо него. Пригодились, значит, гены принцессы, употребленные на борьбу за дальнейшее и пр.

Без Лилии Семеновны, ее таланта и обаяния, красоты и ума, Кондрат Силыч никогда бы не стал министром, без нее давно бы сидел на пенсии. Она его держала, как кариатида, на себе, однако, в конце концов, Кондрат Силыч такую штуку отмочил… Штука его в аппаратный фольклор вошла как екатерининское «исчо». Извинить Кондрата Силыча при желании можно было и понять не мешало бы: его коллега, глава Миннибумбумтрямтряма, пожилой человек, на руководстве отраслью так одряхлел, что однажды в министерстве устроил сущий переполох. Все видели министра, входил в кабинет, и вдруг, не выходя никуда, пропал. В комнате отдыха не было, в столовой, где он питался протертыми блюдами, тоже. Тут не до шуток, если министр, напичканный государственными секретами, как сотня бронированных сейфов, вдруг бесследно пропадает. Переполошившиеся помощники и помощницы из виду выпустили, что при кабинете есть туалет. Вспомнили, кинулись — дверь заперта изнутри. И что же оказалось? Поднатужился немного божий одуванчик и умер от чрезмерного перенапряжения.

На второй день после похорон божьего одуванчика к Кондрату Силычу принесли срочно визировать важное правительственное постановление. Приехал из Совета министров чиновник, прошел безо всякого спросу к Кондрату Силычу. Лилия Семеновна за ним, потому что давно уже не оставляла шефа один на один с важными документами, подсказывала, где и что надо писать, формулировала резолюцию, поскольку с ними давно уже возникали затруднения. Стала Лилия Семеновна за спиной шефа и шепчет ему: «Визируется внизу», а сама к гостю, внимание оказать, печенье к чаю предложить, улыбнуться ему разок-другой — сорока еще нет, а в правительственном аппарате возглавляет отдел! Десять, от силы пятнадцать секунд оставался Кондрат Силыч без присмотра и — о, ужас! — на важном правительственном документе, на лицевой стороне, наискось стояла четкая и твердая резолюция: «Визируется внизу. К. Домкратьев».

— Что-о-о?! — вызверился товарищ из Совмина, заиграл желваками. — Теперь ясно, почему у нас ни трямтряма, ни бумбума.

Однако на то и государственная служба, чтобы все предусмотреть: пригодился Кондрату Силычу научный броненосец, возведенный им еще в ранге замминистра. На капитанском мостике там значился Филей Аккомодович Шанс, врио заместителя главного инженера, врио главного инженера и врио директора, впавший то ли в маразм, то ли в детство по причине весьма преклонного возраста — не мог же Кондрат Силыч в самом-то деле менять лично собой более молодого директора. И на сей раз Лилия Семеновна не изменила шефу, последовала, точно декабристка, за ссыльным патроном на окраину Москвы.

Филей Аккомодович, или попросту Филя, вернулся к исходной должности главного специалиста отдела-99. Об этом ветеране самой передовой в мире трямтрямнибумбумовской науки начали ходить анекдоты и легенды еще до второй мировой войны, даже раньше — в разгар индустриализации страны. В них высмеивалась поразительная жадность, из-за которой он так и не женился, дескать, эпохе тяжелой промышленности претят легкие лирические чувства.

За пять с половиной десятилетий неустанных трудов в трямтрямнибумбумовской науке Филя ни разу не дал положительного заключения ни на один проект, поскольку они требовали затраты средств, а на это он никак не мог пойти. Его уговаривали, убеждали, ругали, дожимали, вызывали на всякие бюро и ковры, ему угрожали, наконец, растолковывали, что на каждый рубль можно получить десять, пятьдесят, сто, тысячу рублей. Совершенно верно, один рубль потребует еще десять, пятьдесят, сто, тысячу рублей, говорил он щедрым за казенный кошт начальникам.

Этому Гобсеку плановой экономики, когда ее вздумали сделать экономной, цены не было, и товарищ Домкратьев возвысил его, приравнял к директору института, потому что за Филея Аккомодовича можно быть спокойным: отраслевая наука при нем не может не быть сверхэкономной, поскольку непущательный, запретительный, нельзяшный инстинкт у него был развит так же, как и жадность.

Филя обладал совершенно уникальной особенностью: избирательной глухотой. Причем, до выдвижения на руководящие уровни он еще что-то слышал, но после временного исполнения директорских обязанностей слух у него совершенно испортился: не понимал собеседника, находившегося с ним в одной комнате, даже на крик и на свист этот безотходный Мафусаил не реагировал. В то же время он обладал исключительным слухом к телефону — как старый боевой конь оживает при звуке полковой трубы, так и Филя при малейшем звяке во внутренностях аппарата мгновенно переставал плямкать изжеванными губами и, продолжая еще подремывать, чем он занимался в рабочее время лет уже пятнадцать, не открывая невыразительные, водянистые, линялые глаза, выбрасывал руку и хватал трубку.

В каждом отделе есть, конечно же, или заведующий или начальник. В девяносто девятом такую должность занимал таинственный субъект, которого никто по фамилии не мог запомнить: то ли Травкин, то ли Коровкин, то ли Забивайло, то ли Вынайло, то ли Холодков, то ли Горячев. В конце концов какая разница — фамилия перестала быть признаком принадлежности к роду, в котором могло быть полным-полно классово чуждых элементов, и поэтому она превратилась в некий условный знак, в определенное буквосочетание, потребное для паспортного и иных видов обязательного учета, для отличия в бесклассовом обществе одного равноправного индивидуума от другого равноправного также. Во всяком случае, нач-99 в окошко кассы называл какой-то пароль и получал исправно зарплаты и премии, во всех же остальных случаях его все называли не иначе как Толиком — ведь он находился практически в мальчуковом возрасте, в районе пятидесяти, в крайнем случае, ему было пятьдесят три — пятьдесят четыре, к тому же, докторскую диссертацию не защитил, поскольку пока никто ее не написал ему.

Тем не менее, Толик обладал всеми необходимыми начальствующему составу качествами. Во-первых, он руководил, то есть не работал, не тянул лямку со всеми, потому что тянуть было нечего и незачем, его занятие называлось общим руководством — работа довольно условная и неопределенная, хотя рубли за нее платили приличные и конкретные, с точностью до копеек. Во-вторых, он умел выкручиваться из любого положения, словно у него на всякий случай был припасен совершенно безотказный прием и метод, от неприятностей он ускользал как намыленный или заговоренный (раньше для обозначения такого качества существовало понятие ловчить), причем способность эта в институте высоко ценилась, ставилась куда выше таких банальных недостатков как честность, добросовестность, порядочность, не говоря уж о благородстве и чувстве собственного достоинства — явных пережитках проклятого прошлого. В-третьих, Толик был наглым малым, а это качество давно принималось за ум, и даже его подчиненный, всепроникающий Аэроплан Леонидович Около-Бричко без тени сомнения начертал в своем бессмертном труде «Параграфы бытия» о нем: «У нас начальников глупых в начальники не ставят».

Толик обзавелся невероятным количеством всевозможных увлечений или, если очень грамотно выражаться, хобби — от женщин до игры в три наперстка возле метро. Стремясь, видимо, получить сполна все удовольствия на белом свете, он играл во все, во что можно было только играть: во все лотереи и во все разновидности так называемого спортлото, в спортпрогноз, в шашки, шахматы, домино, нарды, японское го, в бильярд, теннис, пинг-понг, бадминтон, футбол, волейбол, баскетбол, водное поло, городки, бейсбол, а также в очко, буру, кинга и преферанс (безукоризненно расписанная пулька на юге, как утверждала молва, принесла Толику выигрыш у одного из руководителей отрасли в виде должности нача-99, версия № 2: у Толика были бурные сексуальные отношения с всесильной Лилией Семеновной, и версия № 3: у него было прочное знакомство в галантерее, ближайшей к центральному особняку Минтрямтрямнибумбума, в которой регулярно в конце месяца «выбрасывали» разный нижний женский, причем импортный, дефицит, что имело ничуть не меньшее значение и общественный вес, чем век назад имел титул графа или светлейшего князя). Испытывал судьбу он и на бегах. На работе он резался по телефону в морской бой с вечным соперником — начем-73, причем, как правило, на бутылку армянского коньяку. Когда Рубик придумал свой кубик, Толик, не в состоянии перенести техническую отсталость отдела, подал институтскому начальству заявку на персональный компьютер, в который можно было бы заложить все комбинации, следовательно, громить в пух и прах нача-73. Пока Филя находился на капитанском мостике, заявка лежала без движения, зато Кондрат Силыч удовлетворил ее на пятьсот процентов — с игр Толика началась эпоха всеобщей компьютеризации.

У Толика были и другие подчиненные: молодой инженер Витя, вздумавший за полгода изучить восемь языков, из них два славянских — украинский и белорусский, три западноевропейских — английский, немецкий, французский, три азиатских — курдский, эвенский, японский, ибо такой кандидатский минимум придумала его девушка, заявившая, что выйдет замуж только за человека, который всегда будет работать за рубежом; благородный и безалаберный старший инженер Гриша, спившееся чадо совсем недавно еще высокопоставленных родителей, который предлагал всем знакомым в институте дать «поносить» до получки трешник, пятерку, червонец, торговал книгами из родительской библиотеки и, конечно же, в отделе были и дамы — Светлана и Лана.

Глава вторая

Наш роман по существу начинается с того, что Аэроплана Леонидовича Около-Бричко тронули. Не зацепили, не толкнули, не просто обидели, а именно тронули, поскольку глагол этот не родственник глаголу «трогать», а существительному «трон», хотя из НИИ его, попросту говоря, вытурили.

Никакого трона в институте у него не было. Имелся в 99 отделе закуток за шкафом, где он, по должности главный специалист, затаив дыхание от старания и не придавая особенного значения событиям, которые разворачивались в институте, писал, писал, писал… У Аэроплана Леонидовича, и читателя надо сразу предупредить, была всепожирающая страсть — сочинительство, то есть он был графоманом, и грешил не одними стишками, а владел всеми известными на сей день жанрами, строча обо всем и во все адреса, вплоть до генерального секретаря Организации Объединенных Наций или председателя Совета Безопасности.

Ни закуток, ни официальная должность не давали и малейшего представления о значении этого человека. Поэтому когда его вытурили с работы, то в ведомство Главного Московского Домового поступила тревожная руководящая шифровка: «ОБРАТИТЕ ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ НА ТОТ ФАКТ, ЧТО АЭРОПЛАНА ЛЕОНИДОВИЧА ОКОЛО-БРИЧКО ТРОНУЛИ…» Стало быть, наш герой все-таки имеет какое-то отношение к трону? Если да, то какое?

Публикатора романа также волнуют эти вопросы, и он по мере своих сил попытается найти ответы, а пока же попробует ознакомить читателя с самыми основными событиями, в результате которых героя из института вытурили.

Аэроплан Леонидович, в общем-то бдительный товарищ, не обратил должного внимания прежде всего на слухи. С объявлением гласности по стране и институту циркулировало огромное количество слухов, один другого достовернее, которые, как вирус гриппа, видоизменялись и ходили круг за кругом и всеми воспринимались как новости из самых проверенных источников. Всех извел гамлетический вопрос: быть Минтрямтрямнибумбуму или не быть, быть повышению цен или не быть, быть НИИ тонкой безотходной технологии или не быть, тем более что от Миннибумбума в свое время остался такой же институт, так называемый «сродственничек». В нем отсиживалась, переживая не лучшие времена, погоревшая на чем-нибудь номенклатура — по пьянке, за использование служебного положения, из-за женщин, соответственно для руководящих дам — из-за мужчин, за финансовые нарушения, то бишь за воровство, если перевести с канцелярита на нормальный язык. Быть или не быть сокращению штатов, быть или не быть слиянию с «сродственничком», быть или не быть преобразованию из отраслевого института в научный, который бы находился в ведении Академии, не хухры-мухры, не трямтрямнибумбум, Наук. К тому же, многие слухи стали подтверждаться. Давно поговаривали об уходе преемника Кондрата Силыча Домкратьева на посту министра и, наконец, сняли. Преемник, как сказал бы поэт, чуя смертный час, подписал решение коллегии о преобразовании НИИ тонкой безотходной технологии во Всесоюзный головной НИИ комплексных проблем сверхтонких безотходных технологий, что позволяло присвоить самую высокую категорию учреждению, вводить новое штатное расписание и новые оклады.

— Теперь мы не просто инженеры и главные специалисты. Отныне мы научные работники, — объявил как-то поутру Толик. Аэроплану Леонидовичу новость показалась непонятной и в чем-то сомнительной, так как институт никакой тонкой технологией никогда не занимался, не говоря уж о комплексных проблемах сверхтонких (во множественном числе, батюшки-светы!) безотходных технологий, и потому уединился в свой закуток биться дальше над работой по организации демократии на высоком уровне.

— Головному всесоюзному институту — ура! — скандировали Лана и Светлана. — Новым должностям и новым окладам — ура, ура, ура!

Новость вызвала энтузиазм во всем институте, и Светлана, дама в бальзаковском возрасте, работавшая раньше каким-то материально ответственным лицом в каком-то добровольном обществе, решила сделать небольшой бизнес, предложив Лане купить, поскольку у всех открывались радужные перспективы, якобы бразильские, с золотым блеском, босоножки за сто пятьдесят рублей.

— Светочка, я сто пятьдесят со всеми премиями и прогрессивками и получаю, — сказала Лана. — Это же не кооперативные, а бразильские, значит, не должны так дорого стоить.