Авария: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть первая

Случаются ли еще истории, истории для писателей? Согласится ли еще кто-нибудь рассказать о себе, романтически, лирически обобщить свое «я», испытывая потребность говорить о своих надеждах и разочарованиях и о своей манере любить женщин, говорить совершенно правдиво, как будто правдивость может все это сделать всеобщим — и не в медицинском, и даже не в психологическом смысле? Неужели никто не хочет этого сделать, скромно отступив на второй план, тактично умалчивая об интимном, обрабатывая сюжет, как скульптор материал, развиваясь вместе с ним и, подобно классикам, пытаясь не отчаиваться сразу, когда невозможно не видеть явную нелепость, которая отовсюду выпирает, когда писать становится все трудней, и все более одиноко, и бессмысленно. Хорошая отметка в истории литературы не должна интересовать — кто только не получал хороших отметок, какая только халтура не превозносилась, — требования дня важнее. Но и здесь опять дилемма и неблагоприятное положение книжного рынка. Жизнь предлагает сплошные развлечения, вечером кино, поэзия на полосе ежедневной газеты, для большего, уже начиная с франка, требуется душа, признания, правдоподобие, должны быть выданы высшие ценности, мораль, ходкие сентенции, что-то должно преодолеваться или утверждаться, иногда христианство, иногда модное отчаяние, в общем — литература.

Ну а если автор все решительнее, все упорнее отказывается производить все это, так как ему ясно, что основа его творчества лежит в нем самом, в его сознательном и подсознательном, дозированных в зависимости от обстоятельств, в его вере и сомнениях, и если он все же полагает, что именно это совершенно не касается публики, ибо для нее достаточно того, что он пишет, изображает, лепит, соблазнительно показывает поверхность, и только ее, а об остальном следует молчать, не комментируя и не болтая? Придя к такому выводу, автор приостановится, начнет колебаться, почувствует себя беспомощным, это почти неизбежно. Появляется ощущение, что больше не о чем рассказывать, всерьез начинаешь подумывать об отставке. Может быть, еще удастся сделать несколько попыток, а дальше уже неизбежен крен в биологию — чтобы приблизиться, хотя бы мысленно, к этому извержению человечества, к грядущим миллиардам, к этим беспрерывно поставляющим утробам; или в физику, в астрономию — дать для порядка отчет о подмостках, на которых мы все суетимся. Остальное — для иллюстрированных журналов, для «Лайф», «Матч», «Квик», «Зи унд Эр»: президент в кислородной палатке, принцесса со своим асом, кинозвезды и долларовые личности, выходящие из моды, едва о них заговорили. Наряду с этим будни, в моем случае — западноевропейские, точнее швейцарские, плохая погода и плохая конъюнктура, заботы и неприятности, личные потрясения, но без связи со Всемирным, с положением вещей значительных и незначительных, с цепью необходимостей. Судьба покинула сцену, где идет действие, чтобы подкарауливать за кулисами; не говоря уж о ходкой драматургии, на сцене все становится несчастным случаем — болезнь и кризис. Даже война зависит от того, предскажет ли ее рентабельность электронный мозг, хотя всем известно, что этого никогда не случится, пока вычислительные машины работают исправно; только поражение еще можно предсказать математически; беда произойдет в том случае, если будут допущены фальсификации, запрещенное вмешательство в электронный мозг. Но и это не самое страшное. Страшнее, если ослабнет гайка, какая-то катушка придет в негодность, ошибочно сработает клавиша — конец мира из-за технической ошибки, короткого замыкания. Итак, больше не грозят ни бог, ни возмездие, ни судьба, как в Пятой симфонии, одни только несчастные случаи на дорогах, прорывы плотин из-за ошибки в чертежах, взрыв завода атомных бомб, вызванный рассеянностью лаборанта, плохо закрытый чан с бактериями. В этот мир аварий ведет наш путь, на его пыльном краю рядом со стендами, рекламирующими обувь фирмы Балли, «студебеккеры», мороженое и памятники жертвам катастроф, случаются еще истории, где в заурядной личности вдруг проглядывает человечество, мелкое происшествие вырастает до масштабов всеобщего, обнаруживаются правосудие и справедливость, может быть, даже милосердие, случайно пойманное, отраженное в монокле пьяного.

Часть вторая

Несчастный случай, впрочем безобидный, авария и на этот раз: Альфред Трапс, назовем его имя, — текстильный вояжер, сорока пяти, еще не располневший, приятной наружности, с приличными манерами (хотя и выдающими известную дрессировку, за которой проглядывает что-то от лоточника), — этот наш современник только что двигался в своем «студебеккере» по одной из больших улиц маленького городка и мог уже надеяться через час добраться до места своего жительства, города побольше, когда машина забастовала. Она просто не шла дальше. Красная лакированная машина беспомощно лежала у подножия небольшого холма, вдоль которого протянулась улица. На севере нависло густое облако, на западе солнце стояло еще высоко, почти как в полдень. Трапс выкурил сигарету и попытался исправить машину сам. Владелец гаража, который в конце концов перетащил «студебеккер» к себе, заявил, что повреждение нельзя устранить раньше завтрашнего утра, нарушена подача бензина. Так ли это, выяснить было трудно, да и не стоило пытаться: автомеханикам вы сдаетесь беспрекословно, как когда-то рыцарям-разбойникам, а еще раньше — местным богам и демонам. Разумнее, вероятно, было бы, потратив полчаса, вернуться на железнодорожную станцию и отправиться хоть и несколько осложненным, но кратчайшим путем домой, к жене, к детям — все четверо мальчики. Но Трапс решил заночевать. Было шесть часов вечера, жарко, стояли самые длинные дни, городок или, вернее, селение, на краю которого находился гараж, выглядело приветливо, разбросанное вдоль лесистых холмов; на маленьком возвышении — кирха и пасторский дом и древний могучий дуб, укрепленный железными кольцами и подпорками, все солидно, чисто, даже навоз перед крестьянскими домами старательно сложен и утрамбован. Где-то неподалеку фабричка и множество трактиров и гостиниц, одну из которых Трапсу когда-то хвалили, но все комнаты были заняты участниками съезда скотоводов, и текстильному вояжеру указали на виллу, где иногда принимают постояльцев. Трапс колебался. Еще можно было вернуться домой поездом, но его соблазняла надежда на какое-нибудь приключение, бывают же иногда в селениях девушки, как на днях в Гросбистрингене, которые умеют ценить текстильных вояжеров. Поэтому он, приободрившись, направился к вилле. Звон колоколов кирхи. Коровы идут ему навстречу, мычат. Вот одноэтажный дом в большом саду, ослепительно белые стены, зеленые жалюзи, наполовину закрыт кустами, буками и елями, со стороны улицы — цветы, главным образом розы, среди них пожилой человечек в кожаном фартуке, возможно хозяин дома, ухаживающий за своим садом.

Трапс отрекомендовался и попросил пристанища.

— Ваше занятие? — спросил старик, подойдя к забору. Он курил сигару и был еле виден за калиткой.

— Занимаюсь текстильным делом.

Старик внимательно оглядел Трапса, по привычке дальнозорких смотря поверх маленьких очков без оправы.

— Конечно, вы можете здесь переночевать.

Трапс спросил о цене.

Обычно он за это ничего не берет, объяснил старик, он живет один (сын его в Соединенных Штатах), о нем заботится экономка, мадемуазель Симона, поэтому он даже рад иной раз приютить гостя.

Трапс поблагодарил. Он был тронут гостеприимством и отметил про себя, что в деревне нравы и обычаи предков еще не исчезли.

Калитка открылась. Трапс огляделся. Посыпанные гравием дорожки, газоны, тенистые уголки и озаренные солнцем лужайки.

Он ждет к себе гостей сегодня вечером, сказал старик, когда они подошли к цветнику, и принялся заботливо подрезать розовый куст. Придут друзья, которые живут по соседству, кто в селении, кто подальше к холмам, пенсионеры, как и он, поселившиеся здесь из-за мягкого климата и еще потому, что здесь не чувствуется фён, все трое одинокие вдовцы, любопытные ко всему новому, свежему, животрепещущему, и поэтому ему доставит удовольствие пригласить господина Трапса поужинать в их мужской компании.

Трапс замялся. Он, собственно, собирался поесть в селении, в известном на всю округу трактире, но не отважился отклонить предложение. Он чувствовал себя должником. Он принял приглашение бесплатно переночевать, и ему не хотелось показаться невежливым. Он притворился обрадованным. Хозяин повел его наверх. Приветливая комната, умывальник, широкая кровать, стол, удобное кресло, на стене Ходлер, старые кожаные переплеты на книжной полке. Трапс открыл чемодан, умылся, побрился, погрузился в облако одеколона, подошел к окну, закурил сигарету. Солнечный луч, соскользнув с холмов, озарял буковую рощу. Он бегло перебрал в уме события этого дня: доклад представителя акционерного общества, затруднения с сырьем, тот мальчишка требует пять процентов, ничего, он еще свернет ему шею. Потом выплыло в памяти каждодневное, беспорядочное: ожидаемый адюльтер в отеле «Турин», вопрос, не купить ли ему младшему (которого он любил больше остальных) электрическую железную дорогу, надо бы позвонить по телефону жене, известить ее о своей невольной задержке. Но он отказался от этой мысли. Как делал часто. Она к этому уже привыкла, да и все равно не поверит. Он зевнул, позволил себе еще одну сигарету. Потом смотрел, как по дорожке шагали три старых господина, двое рука об руку, лысый толстяк позади. Приветствия, рукопожатия, разговор о розах. Трапс отошел от окна, подошел к книжной полке. Судя по заглавиям, которые он прочитал, предстоял скучный вечер: Гетцендорф, «Убийство и смертная казнь», Савиньи, «Современное римское право», Эрнст Давид Хёлле, «Практика допроса». Все ясно. Его хозяин юрист, по-видимому, бывший адвокат. Трапс приготовился к обстоятельным рассуждениям — что понимает такой книжник в настоящей жизни, ровным счетом ничего, на то и существуют законы. Еще можно было опасаться, что начнут говорить об искусстве или о чем-нибудь в этом роде, и тогда он легко может осрамиться, ну и ладно, если бы он не ушел с головой в дела, он тоже был бы в курсе всех этих высоких материй. Так без всякого желания спустился он вниз, где все расположились на открытой, еще залитой солнцем веранде, в то время как экономка, здоровенная особа, накрывала на стол рядом, в столовой. Все же он смутился при виде общества, которое его ожидало. Он был рад, что сперва ему навстречу пошел хозяин дома, сейчас почти франтоватый, в слишком широком сюртуке, редкие волосы тщательно зачесаны. Трапса приветствовали. Краткой речью. Он сумел скрыть свое удивление, пробормотал, что он имеет особое удовольствие, поклонился холодно, сдержанно, сыграл светского дельца и подумал с тоской, что он задержался в этом селении, только чтобы поохотиться за какой-нибудь девчонкой. Это не удалось. Он оглядел трех остальных старцев, которые ни в чем не уступали чудаковатому хозяину. Точно огромные вороны, они заполняли летнюю веранду с плетеной мебелью и легкими гардинами, древние, опустившиеся, грязные, хотя сюртуки у всех, как он сразу же установил, были из материи высшего качества, исключая лысого (по имени Пиле, семидесяти семи лет, сообщил хозяин, представляя гостей), который с большим достоинством восседал на неудобном табурете, хотя кругом было много удобных стульев, сверхкорректно выпрямившись — белая гвоздика в петлице — и непрерывно поглаживая свои кустистые черные крашеные усы. Явно пенсионер, может быть, в прошлом церковный служка, разбогатевший благодаря счастливому случаю, или трубочист, а возможно, машинист. Еще более опустившимися выглядели двое других. Один (господин Куммер, восемьдесят два), еще толще, чем Пиле, необъятный, будто составленный из сальных подушек, сидел в качалке — багровое лицо, громадный нос пьяницы, за стеклами золотого пенсне жизнерадостные выпученные глаза и при этом, очевидно по ошибке, ночная рубашка под черным костюмом и набитые газетами и бумагами карманы, в то время как другой (господии Цорн, восемьдесят шесть), худой и длинный, в левом глазу монокль, на лице рубцы, нос крючком, белоснежная львиная грива, запавший рот, — весь воплощение позавчерашнего дня, — криво застегнутый жилет и разные носки.

— Кампари? — спросил хозяин дома.

— Пожалуйста, — ответил Трапс и опустился на стул, в то время как длинный, худой рассматривал его в монокль.

— Господин Трапс, вероятно, примет участие в нашей игре?

— Конечно. Игры забавляют меня.

Старые господа улыбаются, качают головами.

— Наша игра, может быть, несколько необычная, — пояснил хозяин с некоторым колебанием. — Она заключается в том, что мы по вечерам играем в наши старые профессии.

Старцы улыбнулись снова, вежливо, сдержанно.

Трапс удивился. Как он должен это понимать?

— Ну, — уточнил хозяин, — я был когда-то судьей, господин Цорн прокурором, господин Куммер адвокатом. Вот мы и разыгрываем судебный процесс.

— Вот как, — понял Трапс и нашел эту идею приемлемой. Может быть, вечер все-таки не потерян.

Хозяин оглядел его торжественно.

— Вообще говоря, — пояснил он мягко, — мы заново проводим знаменитые исторические процессы — процесс Сократа, процесс Иисуса Христа, Жанны д'Арк, Дрейфуса, не так давно процесс поджигателей рейхстага, а однажды мы объявили неправомочным Фридриха Великого.

Трапс удивился.

— Так вы играете каждый вечер?